41 Все эти секреты…

На нижней ступеньке лестницы Лена на миг приостановилась. Сердце выстукивало что-то в ритме фламенко, дыхание сбилось, как от долгого бега.

Но стоило подняться наверх, толкнуть дверь, как её обступила мягкая сумрачная тишина. Сейчас она показалась Лене не пугающей, а неожиданно уютной, безмятежной. И волнение отступило.

Ставни опять были полуприкрыты, в комнате царил густой полумрак, пряча от взора Лены и дивный портрет, и детали старинного интерьера.

Но сегодня Лена не торопилась впустить в покои Хозяина солнечный свет.

Она неторопливо пошла по комнате, вскользь касаясь стен и мебели кончиками пальцев. Не пыталась разглядывать, но ловила исключительно свои ощущения. Даже веки слегка прикрыла, чтобы усилить эффект и опираться только на чувства.

Говорят, самое важное глазами не увидеть… Так пусть смотрит и ищет душа.

Бархатистая спинка кресла, шероховатые камни камина, отполированное изголовье кровати… Пальцы касались этих, казалось бы, чужих вещей, и внутри зарождалось странное волнение – такие… знакомые ощущения…

Лена провела ладонью по постели, прочувствовала прохладную гладкость простыней… И это прикосновение отозвалось мурашками на коже, прокатилось по телу огненной волной.

Она пришла сюда, чтобы ещё раз взглянуть на портрет, но сейчас зачем-то оттягивала время. А, может быть, ей уже и не нужен был дневной свет, чтобы видеть…

Лена остановилась напротив окна, по-прежнему с закрытыми глазами, лишь чуть-чуть подглядывая из-под ресниц, но сейчас она и так видела.

Всё видела: и красочное полотно на стене, и звёздную ночь за окном, где сейчас вообще-то царил белый день. Картинка была такой яркой, наполненной, реалистичной, словно Лена внезапно вернулась в свои сны или воспоминания.

– Так и знал, что застану тебя здесь… – бархатный голос Рагни прозвучал у её плеча неожиданно. Он всегда приходил так тихо, что она просто чувствовала его появление, но не слышала шагов. – Тебя сюда тянет?

– Тянет... – шепнула Лена, не оборачиваясь и не открывая глаз. – Да, пожалуй… Иногда мне кажется… что я уже была здесь…

Ей не хотелось возвращаться обратно в реальность из того волнительно-странного состояния, в котором она пребывала, где сон и явь смешались, даря какие-то невероятные дивные ощущения. А ведь в грёзах можно делать всё, что хочется…

Рагни стоял так близко, но ей этого уже было мало. Сделав полшага назад, Лена прижалась к нему спиной, впитывая такое желанное и нужное ей сейчас живое тепло.

– Обними меня! – тихо попросила она.

– Что? – бархатный голос надломился, дрогнул.

– Обними! – твёрдо повторила Лена.

И улыбнулась, одновременно и болезненно, и счастливо, когда его руки осторожно и нежно обвили её, прижав крепче к груди.

Она откинула голову ему на плечо, потёрлась затылком, ластясь как кошка, погладила мягко его забинтованные предплечья, накрыла своими ладонями его ладони.

Судорожный вздох вырвался из груди Рагни. Он коснулся губами её плеча, замер.

Его тёплое дыхание щекотало её ключицу и шею, и где-то внутри, у самого сердца Лены, разгорался всё ярче крохотный, но ослепительный, как летнее солнце, огонёк. Он пульсировал, рос, разгорался, и все сомнения, страхи, недомолвки обращались в прах в его лучах. И не было на свете ничего прекраснее и нужнее, чем эти объятия, и стук любимого сердца, который сейчас Лена слышала, как удары своего собственного.

Как же ей этого не хватало! Как она скучала по этим объятиям…

– Да… я уже была здесь… – повторила Лена шёпотом, но без малейшего сомнения. – Не вчера… Прежде… Я это помню. Всё было точно так… Сумерки… Тишина… Только камин горел… И я была здесь… не одна. Я была здесь… с тобой…

Она развернулась к нему лицом и наконец открыла глаза. Правда, это мало что изменило, в темноте она по-прежнему почти не видела его лица.

Но это и к лучшему. Полумрак обладал собственной магией. Так жуткая личина Рагни не мешала увидеть главное – как он прекрасен, на самом деле, как дорог и… любим.

– Это был ты. Здесь, со мной. Обнимал… вот так… как сейчас… А я… – она провела кончиками пальцев по его губам и подбородку, – я целовала тебя. Помнишь?

– Разве тебя можно забыть… – чуть хрипло отозвался он.

– Но как же… – Лена зажмурилась на миг, тряхнула головой, – как это возможно? Кто ты, Рагни? И кто… я?

– Ты… та, ради кого бьётся моё сердце. А кто я… – горько вздохнул он. – Всего лишь тот, кого ты видишь перед собой. Проклятое чудовище. Но всё может измениться, Елень, всё может измениться… Если ты хоть раз позволишь себе посмотреть не глазами, а сердцем… разглядеть настоящее… Ты сможешь, я верю! Кто я? Кто ты? Ты знаешь все ответы, Елень! Ты их знаешь… Просто… скажи! Скажи!

Она потянулась навстречу его настойчивому шёпоту, снова закрывая глаза, отыскивая губами его губы, проваливаясь в обжигающий до боли поцелуй, как в жерло вулкана.

Он отвечал жадно, но при этом осторожно, бережно, а у Лены покатились слёзы, словно эта нежность причиняла ей невыносимые страдания. Что-то прорывалось у неё изнутри, разрезая острыми лезвиями измученную душу.

Понимание пришло как озарение, накрыло внезапно, ошеломило, выдернуло откуда-то из самых дальних уголков памяти вереницу видений, ощущений, эмоций…

Такие же горячие поцелуи, смелые ласки, нежность и страсть, от которых забываешь, как дышать… Смятая постель, жар камина и разгоряченных тел.

Бархатный шёпот: «Елень, жизнь моя, любимая моя…»

И сама она льнёт ещё ближе, обнимает за шею, запускает тонкие пальчики в тёмные волосы и, задыхаясь от жгучего зноя в груди, шепчет ему…

– Ингар…

Имя сорвалось с языка само собой. Уже здесь, сейчас, по-настоящему.

Она вздрогнула, отпрянула, с изумлением глядя на едва различимого в темноте любимого.

– Ингар… – ошеломлённо повторила Елень, порывисто обхватила ладонями его лицо, вглядываясь в мерцающие в полумраке глаза, которые сейчас распахнулись потрясённо.

А через миг, показавшийся вечностью, Замок содрогнулся. С грохотом сорвало ставни с окон, и слепящий свет вихрем ворвался в комнату, хлынул, будто океанская волна, смывая жуткую личину чудовища. Елень видела, как прямо сейчас, на её глазах, проклятие разлеталось в лучах этого света прахом, осыпалось серой золой.

И сквозь пугающую маску уродства отчётливо проступал истинный облик того, кого она любила всей душой. И кого не смогла позабыть, несмотря на все могущественные злые чары.

– Ингар! – повторила она в третий раз как заклинание, утонув в бездонных синих глазах любимого рыцаря, будто сошедшего с портрета на стене.

Впрочем, долго любоваться не вышло…

Через мгновение она оказалась в объятиях того самого Хозяина, которого ещё недавно ненавидела всей душой, а сейчас… наверное, умерла бы на месте, если бы кто-то посмел вырвать её из любимых рук.

Он и сам, кажется, едва сдерживался, чтобы не стиснуть её ещё крепче. Прижав к груди, в которой так неистово громыхало сердце, без конца покрывал короткими поцелуями всё её лицо.

Лишь на один короткий миг, Ингар отстранился немного, с восхищением и любовью заглянул в полные слёз глаза любимой (впрочем, его собственные, ярко-синие, сейчас тоже подозрительно блестели) и, поцеловав несколько раз её руки, наконец, похоже, обрёл способность говорить:

– Ты смогла, любимая моя! Смогла… Еля, любимая! – он снова принялся целовать ей руки. – Я знал, верил… Умница, ты всё поняла, разгадала… Сердце моё, поверить не могу! Наконец-то! Как же я тебя ждал! Елень, жизнь моя... Люблю тебя! Как же я люблю тебя!

– И я… и я тебя… люблю, – прижавшись мокрой щекой к его груди, шепнула Елень сердцу своего любимого рыцаря.

***