Глава 28

Кхаан распахнул завесу между мирами и во всем величии вернулся в свое необъятное царство. Меня он вынес на руках. Я ничего не имела против не только потому, что была слаба, но все больше из-за невероятно приятного чувства — ощущать тепло его живого тела рядом. Наверное, с виду наше возвращение из Подземного мира было невероятно эпичным, но для него все равно не нашлось зрителей.

Ни души, ни шепотка. Вокруг стояла мертвая тишина, могильная. Казалось, битва смолкла мгновение назад — до того все здесь выглядело смертельно усталым. Однако, приглядевшись повнимательнее, я поняла, что у царящего всюду хаоса, оставленного непримиримым сражением жизни и нежити, все же присутствовал некий порядок. Разрушения хотя и были повсеместными, но находились не в своем первозданном виде. Завалившие входы перекрытия были разобраны и сложены в стороне, поврежденные часовни, алтари и другие строения архитектурного ансамбля Пагоды бережно расчищены для полуденных молитв вне храма, а главное, никаких следов пребывания созданий Тьмы — то ли их тела унесли, то ли Тьма сама прибралась за собой, когда канул в небытие ее бесноватый хозяин.

Едва держась на ногах, у врат Пагоды нас встречал Хейнин. Его тело и лицо было испещрено новыми шрамами, к которым мы с Кхааном имели самое непосредственное отношение. С убийством Шеограта Хейнин получил свой последний шрам, ставший смертельным для Стража Баланса. Его миссию наконец можно считать исполненной, он проследил за тем, чтобы все части сложного пророчества воплотились в жизнь. Теперь, когда границы двух миров были надежно выставлены и не осталось тех, кому под силу их вновь нарушить, Хейнин мог завершить свое существование.

— Король Кхаан жестоко обошелся с Богами Тьмы. Равновесие вновь не достигло своей цели, и однажды оно снова запустит цепь событий для установления порядка.

— Это уже не твоя головная боль, старина Хейнин, — поддержал своего верного слугу Кхаан.

— Ты прав, владыка. Это доставляет мне особое удовлетворение… что я больше не в ответе за исполнение пророчеств, я слишком изношен для новых миссий. А еще я уже не так объективен, ведь искренне доволен тоем раскладом, которого вам удалось добиться с несравненной супругой Элейн.

— Твой Баланс слишком слеп, чтобы понять, что на двух его чашах никогда не останется поровну. Люди и события будут вносить свои коррективы: проигрыш облегчит чашу, победа — склонит к земле. Все циклично — вот истинно нерушимый закон. Наша задача состоит в том, чтобы как можно дольше оставить свою чашу ниже противовесной, и я всегда намерено следовал этой цели.

— Верно, мой владыка. Ты был тверд в своих решениях, не позволяя мне вторгнуться в твои идеалы и принципы. Скажу так, у нас с тобой никогда не было единой цели, нам всего лишь было по пути. Ты сделал свой путь победоносным, но и я не вышел проигравшим.

— Чтобы проиграть, ты слишком старательно исполнял заветы Баланса. Следуя букве пророчеств, не отступая в сторону, ты добился многого. Наша самодеятельность в Подземном мире вполне может оказаться финальной строкой какого-нибудь не проявившего себя пророчества, все же остальные ты исполнил безукоризненно, мой друг.

— Нет смысла в сожалениях, даже если очень хочется, — улыбнувшись, вздохнул Хейнин.

— Возможно, ты хотел бы, чтобы я упокоил тебя, как это принято у смертных?

— Мне неизвестно, что такое покой, владыка. После того как я уйду, все содеянное станет лишь воспоминанием в умах людей, а что до меня, то моего духа не станет так же, как и тела. Я — часть энергии Баланса, когда он заберет ее назад, я перестану существовать в привычной вам форме. За время, проведенное в человеческом теле, я обзавелся и человеческими повадками, привычками, чувствами, вот и теперь, как самому обычному человеку, мне хочется оставить в этом мире частицу себя.

— Твой Баланс крайне предусмотрительная сила. Если бы ты мог оставить здесь частицу себя, то это стало бы очередным моим преимуществом. В его идеализированном представлении это является грубейшим нарушением законов мироустройства.

— Точно. Но я бы все равно хотел этого, — усмехнулся сквозь боль Хейнин. — Вот как раз то, о чем я толкую, во мне осталось слишком много человеческого. А теперь, когда моя миссия исполнена и я умираю как самый обычный смертный, и вовсе превратился в сентиментального старика.

Хейнин получил критический урон, именно он и стал последним шрамом на его теле. Изуродованный схваткой двух сторон ради установления равновесия страж исполнил свой долг не просто как мог, а как было предписано. Напоследок он поклонился, выражая Кхаану свое глубочайшее почтение даже в предсмертный час. Как и завещал Хейнин, после разрушения физического тела от него действительно не осталось следа пребывания в нашем мире, ни в одном из миров. Он вернулся в безвременье Баланса и снова стал его неотъемлемой частью.

Я никогда не питала светлых чувств к загадочному слуге своего супруга, но в момент его гибели ощутила облегчение, словно была родственником смертельно и давно больного человека, наконец обретшего покой.

Кхаан был еще менее сентиментальным. В его взгляде не нашлось сожаления, он смотрел на уход своего давнего сторонника с философским спокойствием, он и относился к этому так же — как к чему-то неизбежно цикличному, что достигло своего завершения и отныне начнет заново. Для тех же, чей срок еще не пришел, время продолжает свой привычный ход и требовательно ждет новых строк в летописи судеб. Это правило Кхаан знал с самого детства, поэтому так легко прощался с отжившим момент назад настоящим.

Окинув взглядом руины Пагоды и, призвав магию, он восстановил разваленные постройки. Непоправимый ущерб был нанесен только садам и деревьям. Это то, что можно считать невозвратными потерями, и растения придется заботливо выращивать снова. Жаль, мне так нравились эти кряжистые карликовые сосны, аскетично существовавшие среди валунов, в них было столько истинной жизни, они словно были хранителями вековой мудрости.

— Я принесла разрушение в твой дом, Терциус, — выдохнула я, поднимая сломанную хвойную ветвь.

— Мой дом заплатил бы куда большую цену, королева Элейн де Моридер, если бы ты не принесла сюда это разрушение, — с присущим ему отстраненным спокойствием ответил старейшина древнего ордена. — Пока есть земля и ее недра благодатны, я всегда смогу взрастить новые побеги. Я рад, что вы смогли вернуться из пучин Тьмы.

За спиной послушников ордена вырос четкий строй моего личного отряда во главе с генералом Яном. Единственным отличием в привычных мне военных людях, людях, которых я знала как себя и которым доверяла больше, чем себе, было наличие едва тронувших губы улыбок. На этом все.

Для выражения радости от встречи, которая могла и не состояться, нам хватило уставного рукопожатия. Такая сухость в общении между самыми преданным друг другу людьми — обычное дело среди военных. Годы службы деформировали нас эмоционально. Во времена бесконечных сражений жертвы тоже бесконечны. Каждый день ты теряешь кого-то очень дорогого, с кем прошел не одну битву, с кем всякий раз до сей поры ускользал из лап кровожадной смерти. Однажды потеряют и тебя, помянув глотком кислого вина за скупым солдатским ужином. Это суеверие — не проявлять эмоций — ради того, чтобы не спугнуть удачу, чтобы не выказать Богу Войны неуважение к его всевластью, радуясь малой победе перед сотней больших сражений. Такова истинная армия — в бою нет места сомнениям, но паузы между битвами сплошь напичканы суевериями.

Никто из них не скажет высокопарных слов, чтобы похвалить за хорошую работу, ты увидишь масштаб собственных заслуг в строжайшей выправке и почтительном приветствии, в преклонении головы и преданном взгляде — все это и есть воинский авторитет. Вот так, мы перебросились лишь парой фраз, будто расстались минуту назад, будто не прощались навсегда, а после в тишине продолжили исполнять свой воинский долг: восстанавливать разрушенное, предавать тела погибших товарищей земле и вообще стирать всяческий след сражений, чтобы мир поскорее смог зажить своей прежней жизнью и забыть об ужасах войны.

Да, это была большая победа, настолько огромная, что ни один из нас, вступая в битву с Шеогратом, не стыдился признаться в том, что считает наши шансы на успех призрачными. Это была большая победа, но радость от нее имела горький вкус, потому что пока мы шли к ней, каждого из нас сломала война. Чтобы принять реальность, в которой ты так долго полз вдоль обрыва, оставляя след собственной кровью, где ты столько раз ощущал на губах пыль с сапог твоего врага, — это неизлечимый удар по психике, это невосполнимая утрата в душе. Увы, эта победа досталась огромной ценой, вот почему она была такой болезненной для всех и каждого из нас.

Подобные угнетающие мысли рождались и под действием усталости, и, несомненно, из-за желания наконец-то получить то, ради чего я согласилась пройти весь этот ад. Мне сейчас особенно хотелось побыть эгоисткой, ведь я совершенно серьезно верила, что заслужила использовать несколько минут или часов своей жизни только для себя. Однако, прежде чем дать волю своим слабостям, у меня осталось еще одно незавершенное дело, меня ждала еще одна встреча после возвращения из ада.

— Я всегда был в тебе уверен. Ты ведь Рейна — любимица жизни, — улыбнулся Седжал, все еще слишком слабый от ранения.

— Это было трудно, знаешь ли, держать марку, соответствовать, — посмеялась я в ответ, приветствуя старого друга.

— Так причина твоих подвигов — тщеславие?!

— Причина моих подвигов — страх остаться в этом мире без смысла существования. Именно страх сделал меня сильной.

— Все у тебя не как у людей, королева Элейн.

— Говоришь так, будто это тебя вообще не касается, Монах, а ведь ты первым внес вклад в мое безумие.

— Что ж, с этим трудно не согласиться, — пожал плечами он, признавая очевидное.

— Так какие планы на будущее?

— Уже мечтаешь избавиться от меня?

— Только если это сделает тебя счастливым, — искренне ответила я. — Ты заслужил это сполна, Седжал.

— Вообще-то, твой супруг оказался куда щедрее, — коварно улыбнулся Монах. — Король Кхаан отдал мне приход в старом городе с угодьями в сотню акров. И я охотно согласился.

— Твой благодетель — великий король Аграахона, даже самые скромные его дары всегда имеют размах, — одобрительно кивнула я. Шутливый тон был оставлен, когда я добавила: — Седжал, спасибо.

— И за что на этот раз?

— За то, что дал мне выжить, за то, что выжил сам…

— Ничего в этом заслуживающего благодарности нет, Элейн. Все это были нашими общими желаниями, ведь так?

— Но не для всех этих желаний у нас имелись возможности, кое-что из этого было сделано через невозможности. Ты стал моим мостом через пропасть. Набирайся сил без спешки, Седжал. Мы задержимся в Пагоде еще на две недели.

— С чего бы? — выгнул бровь он.

— Старейшины хотят предложить моему наивному супругу пройти через Врата Истины. Мне отчего-то кажется, что он согласится.

— А король Кхаан знает о последствиях? — заинтересовался этой новостью Монах.

— Нет, — усмехнулась я. — Разве это не шанс для всех нас научиться смирению?

— Это также может стать шансом для хладнокровного массового убийства, — поддержал мое шутливое настроение Седжал. — А вообще, дело нужное для владыки такого огромного государства. И смирение попрактикует, и получит магию предков Кендры. Не посвящай его в подробности, Элейн, не посвящай.

Как я и предполагала, ничего не подозревающий Кхаан согласился принять участие в древнем ритуале. Сила, которой он обладал, уже была несокрушимой, но никто не знал, какую тварь еще способна породить Тьма, чтобы вновь попытаться занять трон мира смертных.

После исполнения обряда Врата Истины признали Кхаана истинным правителем. И старейшина объявил:

— Король Кхаан Аграахон принял святой нектар. Здесь и сейчас начинается двухнедельный пост всех воинов и сопровождающих, прибывших в Пагоду Тысячи Храбрых Душ. Отнеситесь к павшим с величайшим почтением, и они даруют нам силы для борьбы с высшим злом.

Вот так начался мой второй в жизни пост как дань уважения отважным правителям Кендры. Утро начиналось до восхода солнца, со служения в храме и обязательного участия монархов в предписанных ритуалах. Днем мы проводили восстановительные работы в Зале Предков, который, по настоянию старейшины ордена, восстанавливался вручную, а вечером у нас оставалось свободное время, и, за неимением ограниченных постом иных занятий, мы снова занимали себя тренировками. Для Кхаана эта часть дня была самой мучительной, ведь в тесном взаимодействии он едва справлялся с плотскими желаниями. По манере ведения боя можно было определить, что он максимально сосредоточен отнюдь не на соперничестве. Меня это и забавляло, и вызывало сочувствие. Кхаан пыхтел, хрипел, мысленно проклинал то, во что ввязался, но ни разу не нарушил двухнедельного обета.

Я с удивлением обнаружила, что в этом аскетичном образе жизни были и невероятно романтичные стороны. Мы наконец проводили время вместе, как самые обычные люди, а это было заветным желанием каждого из нас на протяжении всей нашей сознательной жизни. Спустя столько лет, сквозь столько преград, нам было позволено снять рабские ошейники судьбы и вдохнуть чистый воздух свободы. Этот первый глоток я не забуду никогда, а все, что было до него, даже если не смогу забыть, то точно очень постараюсь. Отныне у моего существования иные причины и цели, теперь моя жизнь была всецело посвящена супругу.

В моменты неспешных прогулок мы облюбовали одно тихое, заброшенное место, похожее на часовню. Кхаан переносил нас на крышу, откуда так здорово было наблюдать за звездами и слушать звуки ночи. В полнейшей тишине было слышно лишь разговор двух любящих сердец — когда бы еще такое могло быть между нами с Кхааном?

Его бережные объятия спасали от вечерней прохлады, а безмолвное присутствие рядом вселяло уверенность в том, что отныне у нас все будет хорошо. Разве не ради такого финала мы все это пережили, разве не ради этого момента мы смогли сохранить рассудок в заготовленном для нас судьбой кровавом пиршестве безумия? Нет, после такого нам уже не требовались слова, мы смогли найти более понятный язык — молчание. Лишь без слов можно услышать сердце: свое, чужое. Эта речь проще и честнее, с ее помощью легче простить. Оно и к лучшему, наверное. Сколько всего пришлось бы говорить, чтобы наконец объясниться за прошлые поступки; сколько требовалось испытать при этом боли?.. А так, в искреннем молчании, каждый из нас исповедовался почище непрерывного потока откровений. Вот так мы и оставили прошлое в прошлом.

Исполнив свой долг перед миром смертных и всеми остальными, мы вернулись в наш дом, в нашу грозную и неприветливую Рисхеэль, все еще скованную зимними льдами, но уже ощущающую в воздухе теплое дыхание весны. Магия замка тотчас ожила, с возвращением хозяина он обрел прежнюю статность и словно заново наполнился жизненной силой.

Люди высыпали на улицы и радостно приветствовали своего владыку, как и всех тех, кто был причастен к спасению их будущего. Эту преданность они пронесут сквозь года, а их потомки — сохранят на тысячелетия. Земля, пропитанная родной кровью, всегда взрастит сильные побеги, и ни одной пришедшей сюда мерзости их никогда не вытоптать.

Прямо с порога нас обступили всевозможные чиновники и наперебой принялись докладывать Кхаану о неотложных делах. С улыбкой я наблюдала, как мой супруг постепенно теряет терпение, пока недогадливые министры продолжали свои многоголосые пламенные речи.

— Владыка, есть несколько вопросов касательно восточных земель. Дело срочное.

— Владыка, на южном направлении проблемы с подтоплением дорог. Ожидаем утверждения указа…

— К черту все дела и указы! — отмахнулся он, не скрывая злости на окружающих.

— Но, владыка…

— Как вы все это время без нас обходились?! — злобно выплюнул он. — Не для того я прошел сквозь ядовитое горнило смерти, чтобы попусту тратить время на государственные дела!

— Что может быть более важным сейчас?.. — с недоумением смотрели друг на друга чиновники.

— В ближайшие неделю или две я намерен посвятить всего себя своей жене, — коварно улыбаясь, бросил Кхаан.

Мой супруг у всех на глазах схватил меня, как вор благочестивую девицу, и шагнул во тьму.

* * *

Заключение

На окраине маленького северного поселения стоял невысокий деревянный дом. Из каменной трубы вился белый дымок, маня уютом и домашним теплом. Набитая соломой крыша почти касалась громоздящихся вокруг снежных барханов, которые в серебряном свете луны сияли тысячами маленьких искр, придавая домику еще большей сказочности.

Кхаан толкнул резные двери и завел меня внутрь этого волшебного терема. Вмиг меня коснулось сухое тепло и смолистый запах дерева. Убранство дома было простым, если сравнивать с дворцовой роскошью, но чрезмерная вычурность в таком уютном месте смотрелась бы странно.

— Что это за дом, Кхаан? — оглядываясь по сторонам, спросила я.

— Это место, которое будет принадлежать лишь нам двоим. Только здесь мы сможем быть простыми людьми, без титулов и обязанностей, только мужем и женой.

— Мне нравится, — улыбнулась я, коснувшись кончиками пальцев его черных волос.

Кхаан привлек меня к себе, обхватив сильными руками, и сорвал с моих губ долгожданный поцелуй. А дальше мы оба отдались нашей страсти, которую совсем недавно считали более недоступной.

Кхаан ухаживал за мной со всей нежностью, он был ласков и терпелив, когда дарил мне неспешное наслаждение. Моя одежда впервые осталась невредимой, хотя и была сброшена на пол неряшливой горой. Супруг перенес меня на кровать, укрытую одеялом из меховых шкур. Нагого тела приятно коснулась мягкая поверхность, и я прикрыла глаза от удовольствия. Кхаан зарычал, довольный тем, что видит.

Его рубашке повезло меньше моей, от резкого рывка пуговицы побежали по полу врассыпную. Теперь зарычать готова была я, глядя на мощную мужскую грудь и широкие плечи. Это воплощение силы и несметного могущества будило во мне трепетные чувства, стремление принадлежать, желание обожать. А после наши тела сплелись.

В пылких стонах, влажном дыхании, тесных объятиях в унисон звучали наши с Кхааном признания. Кожа горела под его прикосновениями, страсть отзывалась на его поцелуи. Мы наконец-то были искренни друг с другом не только в поступках и мыслях, но теперь и телами. Больше не будет никакой боли и страданий, больше не найдется чего-то нерешенного между нами — оставаясь преданным долгу, каждый из нас остался верен любви. Мы смогли исполнить пророчества, которые писала на наших надгробьях судьба, и потому, после стольких смертельных сражений, нам предстояло выстоять еще одно — с ней самой. И отныне каждая секунда после нашей с Кхааном победы принадлежит нам, и мы разделим их все на нас двоих, для нас двоих…

Эта ночь была бесконечной и прекрасной. Удовольствие не покидало наших возбужденных тел, не давая усталости прийти на смену страсти. Кхаан снова и снова оставлял во мне свое семя, и в эти моменты он становился особенно нежным в своей преданности, словно исполнял какой-то самый сокровенный ритуал. Перехватывало дыхание от ощущения сотен трепещущих бабочек в моем животе — жаль, Кхаан не мог почувствовать, что у этого алтаря двое молящихся.

За окном тихо падали снежинки в бескрайнее белоснежное море. Ночь стояла за дверью молчаливым стражем нашей с Кхааном близости. Мои пальцы бережно прошлись по неровным краям шрама на его груди, отчего я испытала боль. В тот день я нанесла два смертельных ранения: на первый из этих шрамов я сейчас смотрела, а второй — продолжал незримо кровоточить в моем сердце по сей день и едва ли однажды даст забыть пережитое.

— Ты по праву великий король мира живых, ты заслуженно сильнейший бог мира мертвых, нет такой власти, которая способна указывать тебе и подчинять… — сглатывая горечь невозвратных потерь, произнесла я, но Кхаан не дал моему унынию договорить.

— Есть.

— А?

Кхаан накрыл мою руку своей и прижал к сердцу. Какая жестокая аналогия с тем злополучным ударом Церхея...

— Есть такая власть, которая способна указывать, подчинять, уничтожать, — мягко улыбнулся он, вернув своему взгляду привычный огонек желания, — и находится она вот в этих руках. Если я воплощение всего темного во всех мирах, то ты — истинная владычица Тьмы, ты моя хозяйка… Элейн — королева моих пороков.

* * *

Бонус

Монах с благодарностью принял от Кхаана приход близ Арциса. Вдали от мирской суеты он наконец смог обрести гармонию, он наконец почувствовал, что его вечная гонка за пророчествами остановилась и теперь, под сенью пышных дубов, можно осмыслить итоги прожитой жизни, постичь глубины обретенной мудрости.

Дхе-Фортис и генерал Ян все так же остались на службе в моем личном отряде. Хорошо, что в мирное время у них было больше возможностей узнать о жизни вне устава, преданность которому, к слову, они сохранили навсегда.

Гарем был распущен. Из его прежних обитательниц лишь Жанин я оставила рядом, по ее же просьбе доверив хлопоты по хозяйству. Остальные девушки благополучно зажили в Арцисе, обзавелись семьями, после чего я о них никогда больше ничего не слышала. Только будущее Сары выглядело невероятно печальным, потому что до конца своей долгой жизни она так и осталась заточена в иллюзиях собственного безумия.

Заботу о ней я доверила монастырю, но каждую неделю неустанно навещала свою нерадивую соперницу. Утратив рассудок, Сара лишилась и всяческой ненависти ко мне. Ее чувства отныне подпитывала робкая преданность и какое-то детское обожание. Она встречала меня с неподдельной радостью в глазах, и в те недолгие часы, что я проводила рядом с ней, не могла оторваться от моей руки. Она частенько молчаливо усаживалась у меня в ногах и, покорно сложив голову на мои колени, ела любимые когда-то сливы. Когда же приходило время расставаться, она не истерила, лишь молча давала понять, что будет терпеливо ждать нашей следующей встречи.

В ее путанных, беспокойных мыслях не было просвета, но в такие моменты она вовсе не казалась сумасшедшей, скорее — милым, послушным ребенком, жаждущим любви и заботы, кои до самой смерти она получала от меня.

Что же до нас с Кхааном, то с того дня, как пал Шеограт, мы сполна испытали счастье. У нас родилось пятеро детей, которым впоследствии мы передали власть, доверие народа и лучшие качества самих себя. А после…

После мы вдвоем покинули этот мир, чтобы, однажды возродившись, повстречать друг друга вновь, ведь судьба задолжала нам на несколько жизней вперед.

* * *

Конец

Ваша Варя Атран