"Я никуда не уйду, — ответила она. — Никогда."

День выдался долгим и хлопотным. В лавку заходили один за другим — горожане спешили заказать зимние букеты к празднику Середины Зимы, и Рози едва успевала записывать заказы и принимать плату. Томас носился между лавкой и теплицей, таская горшки с морозостойкими сортами роз, а Калеб работал молча, как всегда, — подрезал стебли для букетов, подбрасывал дрова в печь.

К вечеру, когда Томас ушёл, а Моррис устроился на своём излюбленном месте у очага, Рози почувствовала, как усталость наваливается на плечи свинцовой тяжестью. Они поужинали молча, обмениваясь редкими фразами о прошедшем дне, а потом разошлись по комнатам, как делали это уже много недель.

Но сегодня что-то было иначе.

Лёжа в своей постели, Розалинда смотрела в потолок и не могла уснуть. Она считала трещины по старой привычке — одну, две, три, — но они больше не успокаивали. Перед глазами стояло его лицо. То, как он смотрел на неё сегодня через лавку — поверх головы госпожи Ивонны, поверх букетов и лент. Долгий, тёплый взгляд, от которого у неё перехватило дыхание. То, как его пальцы коснулись её руки, когда они вместе убирали посуду после ужина, — случайно или намеренно, она не знала. То, как он пожелал ей спокойной ночи, и в его голосе было что-то, что она не могла назвать, но чувствовала всем телом.

Она хотела его.

Не просто поцелуев. Не просто объятий на кухне под потрескивание свечи. Она хотела его всего — его тепла, его запаха, его веса на своём теле. Хотела проснуться рядом с ним и увидеть его лицо в утреннем свете. Хотела того, чего боялась и жаждала одновременно.

И сегодня страх отступил.

Рози села в кровати. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, но внутри была странная, кристальная ясность. Она больше не хотела ждать. Она хотела его. И она пойдёт к нему. Сейчас.

Она накинула шерстяную шаль поверх ночной рубахи — старой, льняной, — и босиком, чтобы не шуметь, спустилась по лестнице. Половицы холодили ступни, но она почти не замечала этого. В коридоре было темно, только из-под двери его комнаты пробивалась тонкая полоска света. Он не спал.

Она остановилась у двери и занесла руку, чтобы постучать, но передумала. Вместо этого она просто толкнула дверь — тихо, без скрипа, петли были хорошо смазаны.

Калеб сидел на кровати, прислонившись спиной к стене. В руках он держал книгу, но не читал — смотрел в темноту за окном, где падал редкий снег. Свет одинокой свечи на прикроватном столике падал на его лицо, делая его мягче. Он был без рубахи — только тонкое одеяло, наброшенное на бёдра, — и в этом полумраке его тело казалось вырезанным из слоновой кости. Шрамы на груди и плечах, старые и новые, серебрились в свете свечи, как карта пережитой боли.

Он поднял голову, услышав движение, и их взгляды встретились.

— Рози? — в его голосе было удивление, смешанное с чем-то ещё. С надеждой? Со страхом?

Она не ответила. Просто вошла, закрыла за собой дверь и остановилась у края кровати. Шаль соскользнула с плеч и упала на пол, но она не подняла её. Она смотрела на него и молчала, потому что все слова, которые она приготовила, вдруг показались ненужными.

Калеб медленно отложил книгу. Его глаза — светлые, внимательные, такие знакомые — изучали её лицо. Он видел всё: её решимость, её страх, её желание. И он ждал. Всегда ждал, позволяя ей самой выбирать.

— Я хочу остаться, — сказала она, и её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Сегодня. С тобой. Если ты... если ты хочешь.

Он выдохнул — долго, прерывисто, словно всё это время не дышал.

— Иди сюда, — сказал он тихо и протянул к ней руку.

Она взяла её. Его пальцы — тёплые, шершавые, знакомые — сомкнулись вокруг её ладони, и он потянул её к себе. Медленно, очень медленно, давая ей время передумать. Она не передумала.

Она опустилась на край кровати, и теперь их лица были совсем близко. Она чувствовала его дыхание на своей щеке, видела, как бьётся жилка на его шее, как расширились его зрачки. Он не двигался. Ждал.

И тогда она поцеловала его.

Не так, как раньше — украдкой, торопливо, с оглядкой на дверь. По-настоящему. Глубоко. С полной отдачей. Её губы впились в его, и она почувствовала, как он вздрогнул — всем телом, от неожиданности или от желания, она не знала. Его руки поднялись и легли на её плечи, не притягивая, просто касаясь, словно он всё ещё спрашивал разрешения.

Она ответила, прижавшись ближе. Её ладони легли на его грудь — горячую, с перекатами мышц под гладкой кожей, — и она почувствовала, как бьётся его сердце. Быстро. Сильно. Для неё.

— Рози, — выдохнул он в её губы, и в этом имени было всё: вопрос, мольба, обещание.

— Я не боюсь, — прошептала она. — Не сегодня. Не с тобой.

Он заглянул в её глаза, ища там тень страха, но не нашёл. И тогда его руки ожили.

Он стянул с неё ночную рубаху — медленно, бережно, боясь повредить. Ткань скользнула по плечам, по груди, по бёдрам и упала на пол вслед за шалью. Рози осталась обнажённой перед ним, и её первым порывом было прикрыться — старая привычка, въевшаяся в кости. Но она заставила себя опустить руки.

Он смотрел на неё. Долго. Жадно. Благоговейно.

— Ты прекрасна, — сказал он, и в его голосе было столько искренности, что у неё защипало в глазах. — Ты самое прекрасное из всего, что я видел.

Она не верила ему — не могла поверить после всего, что с ней сделали, после всех слов Джеймса о том, что она «никчёмная» и «никому не нужна». Но сейчас, глядя в его глаза, она почти поверила.

Он притянул её к себе и уложил на постель — на лоскутное одеяло, которое она сама сшила долгими зимними вечерами. Его тело накрыло её, но не давило — он держал свой вес на локтях, оставляя ей пространство, давая ей контроль. Его губы нашли её губы, потом спустились ниже — к шее, к ключицам, к груди. Он целовал её везде, медленно, тщательно, словно запоминал каждый дюйм её кожи. Его руки гладили её бока, живот, бёдра, но никогда не заходили дальше, чем она позволяла.

Она позволяла всё.

Впервые за долгие годы её тело не было полем битвы. Оно было садом, в который он входил с благоговением, не вытаптывая цветы, а поливая их. Каждое его прикосновение было вопросом, каждый поцелуй — обещанием. Он не брал — он просил. И она давала — щедро, свободно, без страха.

Когда он вошёл в неё, она не замерла. Не улетела к потолку считать трещины. Она осталась здесь, в своём теле, с ним. Чувствовала его. Чувствовала, как они движутся вместе, медленно, словно танцуют под музыку, которую слышат только они. Чувствовала, как его дыхание сбивается, как его губы шепчут её имя — снова и снова, как молитву.

И когда волна наслаждения накрыла её — неожиданно, ослепительно, — она вскрикнула и вцепилась в его плечи, и он поймал её, удержал, не дал упасть.

Потом была тишина. Они лежали, переплетённые, влажные, дышащие в унисон. Его пальцы гладили её волосы, разметавшиеся по подушке, а она водила ладонью по его груди, обводя старые шрамы. За окном падал снег — беззвучно, укрывая город белым одеялом.

— Я люблю тебя, — сказал он. Просто. Как будто это было самой очевидной вещью в мире.

Она подняла голову и посмотрела на него. Его глаза были влажными — то ли от свечи, то ли от чего-то ещё.

— И я люблю тебя, — ответила она. И впервые за долгие, тёмные годы эти слова не были ложью. Не были попыткой задобрить, успокоить, вымолить пощаду. Они были правдой.

Он поцеловал её в лоб, и она уткнулась носом в его шею, вдыхая его запах — лавровое мыло, земля, розы и под всем этим он сам, живой и настоящий.

— Останься, — прошептал он.

— Я никуда не уйду, — ответила она. — Никогда.

Она уснула в его объятиях — впервые за много лет не одна, не настороже, не готовая вскочить от каждого скрипа. Спала глубоко, спокойно, без снов.

А он лежал без сна и смотрел на неё. На её ресницы, подрагивающие во сне. На волосы, разметавшиеся по подушке. На карминовые губы, чуть приоткрытые, всё ещё хранящие вкус его поцелуев. И чувствовал, как в груди разливается что-то огромное, чему он наконец мог дать имя.

Счастье.

Утром Рози проснулась первой. Свет был серым и мягким — снег за окном отражал раннее утро. Она лежала, прижавшись к его боку, и чувствовала, как его грудь поднимается и опускается в размеренном дыхании. Его рука всё ещё обнимала её, даже во сне.

Она подняла голову и посмотрела на него. На расслабленное лицо, на светлые ресницы, на шрам, пересекающий ключицу. Он был красив. Не той холодной, отстранённой красотой, которую она видела в день покупки на рынке. Живой, тёплой, настоящей красотой человека, который наконец нашёл покой.

Она поцеловала его в плечо — легко, почти невесомо. Он вздохнул и притянул её ближе, не просыпаясь. Она улыбнулась и закрыла глаза.

Впереди был новый день. Будут заказы, букеты, Томас, который наверняка всё поймёт по их взглядам. Будут трудности, сомнения, может быть, даже слёзы. Но сейчас, в это снежное утро, в его объятиях, она знала одно.

Она дома. Наконец-то дома.

Праздник Середины Зимы в Миррадине всегда был особенным.

Главная площадь преображалась: гирлянды из еловых веток и засушенных ягод оплетали фонарные столбы, жаровни с огнём расставляли по углам, отгоняя декабрьский холод, а воздух наполнялся запахами жареных каштанов, пряного сидра и корицы. Торговцы со всей округи съезжались на ярмарку, раскладывали товары на прилавках — ткани, украшения, сладости, игрушки, — и горожане, забыв о будничных заботах, гуляли, смеялись и тратили монеты.

Рози тоже решила участвовать. Она арендовала небольшой прилавок на краю площади и выставила зимние букеты — белые розы, еловые ветки, засушенные ягоды остролиста, перевязанные серебристыми лентами, и многое другое. Томас помогал ей с самого утра, расставляя товар и зазывая покупателей. Калеб должен был подойти позже — он задержался в теплице, проверяя отопление, потому что ночью обещали сильный мороз.

— Я справлюсь, — заверила его Рози, когда он хмурился, не желая отпускать её одну. — Томас со мной, и вокруг полно людей. Что может случиться?

Он нехотя кивнул, поцеловал её в лоб — быстро, потому что Томас уже отворачивался, делая вид, что ничего не замечает, — и ушёл.

Рози смотрела ему вслед и улыбалась. За последние недели она научилась не бояться. Не вздрагивать от резких звуков. Не замирать, когда кто-то подходил слишком близко. Она почти поверила, что худшее позади.

Как же она ошибалась.

Ярмарка гудела. Покупатели подходили один за другим, и к полудню половина букетов была продана. Томас, сияя, бегал за горячим шоколадом, а Розалинда улыбалась покупателям, заворачивала цветы в бумагу и думала о том, что вечером они с Калебом останутся вдвоём — будут пить чай у очага, и она расскажет ему, как прошёл день.

Она не сразу заметила их.

Гарет появился из толпы, как всегда, безупречный — тёмно-синий плащ, подбитый мехом, серебряные пуговицы, самодовольная улыбка. Бран держался чуть позади, как тень, и его маленькие глазки ощупывали Розалинду с той же липкой жадностью, что и всегда.

— Госпожа Майер, — пропел Гарет, останавливаясь у прилавка. — Какая приятная встреча. Ваши цветы сегодня особенно хороши. Как и вы сами.

Розалинда почувствовала, как внутри поднимается знакомая волна страха, но подавила её. Она больше не та женщина, что дрожала от одного их вида. У неё есть Калеб. У неё есть дом. У неё есть право говорить «нет».

— Благодарю, господин Гарет, — ответила она ровно. — Желаете приобрести букет?

— Букет? — он рассмеялся, и в его смехе было что-то неприятное, скользкое. — Нет, я пришёл не за цветами. Я пришёл пригласить вас. Сегодня вечером, после закрытия ярмарки, в «Красном маке» будет небольшое собрание. Только для избранных. Вы должны быть там.

— Я не заинтересована, — ответила она, отводя взгляд и начиная перебирать ленты, чтобы занять руки.

Гарет переглянулся с Браном. Что-то в этом взгляде заставило Рози похолодеть.

— Жаль, — протянул он. — Очень жаль. Что ж, не смею больше отвлекать. Хорошего дня, госпожа Майер.

Они ушли, растворились в толпе, но неприятное ощущение осталось. Рози потёрла запястья, словно на них снова были кандалы, и заставила себя вернуться к работе. «Глупости, — сказала она себе. — Они просто ушли. Всё хорошо».

Ближе к вечеру толпа поредела. Томас отпросился домой — его матушка ждала к ужину, — и Рози осталась одна сворачивать прилавок. Калеб всё ещё не пришёл, но она не волновалась: теплица требовала времени, и она сама велела ему не спешить.

Она складывала оставшиеся букеты в корзину, когда чья-то рука легла на её плечо.

— Тихо, — прошептал голос над ухом. Голос Гарета. — Не кричи. Пойдёшь с нами, и всё будет хорошо.

Рози открыла рот, чтобы закричать, но Бран уже зажимал ей рот ладонью — грубой, потной, воняющей табаком. Её дёрнули назад, в тень между двумя палатками, потом дальше — в узкий проулок за площадью, куда не падал свет фонарей.

Она вырывалась. Кусалась. Пыталась ударить ногой, но их было двое, и они были сильнее. Гарет заломил ей руки за спину, а Бран всё ещё зажимал рот, и она не могла даже крикнуть. Только мычала, задыхаясь от ужаса и ярости.

Её втащили в какой-то сарай на окраине площади — старый, заброшенный, с земляным полом и щелястыми стенами. Бран отпустил её, и она упала на колени, хватая ртом воздух. Гарет стоял над ней, и в его глазах горело то, что она видела слишком много раз. Желание. Власть. Уверенность в своей безнаказанности.

— Ты думала, что твой эльф тебя защитит? — усмехнулся он, расстёгивая плащ. — Где он сейчас, Розалинда? Где твой хвалёный защитник?

— Калеб... — выдохнула она, но голос сорвался.

— Калеб далеко, — Гарет присел перед ней на корточки и схватил за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — А мы близко. И мы устали ждать. Ты столько раз отказывала мне, Розалинда. Столько раз строила из себя недотрогу. А я ведь знаю, какая ты на самом деле. Твой муженёк рассказывал. Говорил, что ты огонь в постели, когда тебя прижмёшь как следует.

Рози почувствовала, как мир сужается до этой грязной лачуги, до его пальцев на её лице, до его голоса, полного грязи. Внутри всё похолодело, но где-то глубоко, под слоями страха, загоралась искра ярости.

Она плюнула ему в лицо.

Гарет замер. Слюна стекала по его щеке — медленно, отвратительно. Потом он ударил её — наотмашь, по лицу, так, что она отлетела на земляной пол. В ушах зазвенело, во рту появился вкус крови.

— Держи её, — бросил он Брану.

Бран схватил её за плечи и прижал к полу. Она брыкалась, но он был тяжелее и сильнее. Гарет навис над ней, задирая юбки, разрывая нижние рубахи. Его пальцы — холодные, грубые — шарили по её бёдрам, раздвигая ноги. Она кричала, но крик тонул в шуме ярмарки за стенами сарая. Никто не слышал. Никто не придёт.

— Тихо, тихо, — шептал Гарет, расстёгивая штаны. — Сейчас всё закончится. Ты даже получишь удовольствие, если не будешь дёргаться.

Она закрыла глаза. В голове было пусто и холодно. Она снова считала трещины. Только теперь это были трещины на грязном потолке сарая. Одна, две, три...

Калеб шёл через площадь, и что-то было не так.

Он чувствовал это — древним, звериным чутьём, выработанным годами на арене. Воздух был неправильным. Толпа — слишком равнодушной. Прилавок Рози стоял полуразобранный, корзина с букетами опрокинута, и розы рассыпались по снегу, втоптанные в грязь.

Он подошёл ближе. На прилавке лежал её платок — тот самый, с вышитыми розами, который она всегда носила с собой. И рядом — следы. Много следов, ведущих в проулок.

Калеб поднял платок и прижал к лицу. Пахло ею. И ещё — чужим. Табаком. Потом. Страхом.

Лёд внутри него проснулся.

Он пошёл по следам. Быстро, бесшумно, как учили. Проулок, поворот, ещё поворот. Сарай на отшибе, старая постройка, которую не использовали годами. Изнутри доносились звуки — возня, приглушённый женский крик, мужской смех.

Дверь сарая слетела с петель и рухнула внутрь, подняв облако пыли и трухи. Калеб стоял в проёме, и свет уличного фонаря за его спиной очерчивал его силуэт — высокий, неподвижный, смертоносный.

Он увидел всё сразу. Рози на земляном полу, прижатая к земле. Разорванная юбка, задранная до бёдер. Кровь на губе. Бран держит её за плечи, навалившись всем весом. А Гарет — Гарет нависает над ней, штаны спущены, его рука на её бедре, раздвигает ноги.

Время остановилось.

Бран умер первым. Калеб пересёк сарай в два шага, его рука сомкнулась на горле здоровяка, рванула вверх и в сторону. Хруст шейных позвонков — короткий, сухой, как треск ветки под сапогом. Бран даже не успел вскрикнуть. Его тело обмякло и рухнуло на пол, глаза остекленели, уставившись в потолок с вечным удивлением.

Гарет замер. Его рука всё ещё лежала на бедре Розалинды, но он уже не двигался. Он смотрел на Калеба — и в его глазах был ужас. Настоящий, животный, липкий ужас. Он видел смерть. И она шла за ним.

Одним движением Калеб схватил Гарета за шиворот и отшвырнул от Розалинды, как тряпичную куклу. Тот пролетел несколько футов и врезался спиной в старый верстак. С полки посыпались горшки, мотки верёвок, ржавые инструменты. Гарет попытался встать, но поскользнулся на рассыпавшейся земле и рухнул на колени.

Нож лежал на верстаке — небольшой, с костяной рукоятью и узким лезвием. Острый, как бритва.

Калеб взял нож. Костяная рукоять легла в ладонь как влитая — удобно, привычно, словно он держал его всю жизнь. Лезвие тускло блеснуло в свете, падающем из дверного проёма.

Гарет поднял глаза и увидел нож. Его лицо побелело.

— Подожди... подожди... — залепетал он, выставляя перед собой дрожащие руки. — Ты не можешь... я сын торговца... у моего отца связи... тебя повесят... тебя...

Калеб шагнул к нему. Медленно. Неотвратимо. Его лицо было спокойным, почти отстранённым, но в светлых глазах горело то, что Гарет никогда раньше не видел. Абсолютная, ледяная, беспощадная решимость.

— Ты тронул её, — сказал Калеб. Голос был тихим, ровным, и от этого ещё более страшным. — Ты причинил ей боль. Ты собирался взять её силой.

— Я не... это всё Бран... это он придумал... он сказал, что она...

— Сколько женщин? — перебил Калеб, и его пальцы сжались на костяной рукояти. — Скольких ты уже взял силой? Скольких запугал, сломал, растоптал?

Гарет молчал. Его лицо было белым, как снег за стенами сарая.

— Ты не мужчина, — продолжил Калеб. — Ты грязь… Ты ничто… ты больше никогда никого не тронешь.

Он присел перед Гаретом на корточки. Тот попытался отползти, но спина упёрлась в верстак — дальше пути не было. Калеб протянул руку и взял его за подбородок, заставляя смотреть в глаза. Гарет дрожал всем телом, его губы тряслись, из горла вырывался тонкий, жалобный скулёж.

— Посмотри на меня, — сказал Калеб. — Я хочу, чтобы ты видел. Чтобы ты знал, кто тебя убивает. И почему.

Нож вошёл под рёбра — туда, где билось сердце. Одно точное, выверенное движение. Никакой лишней жестокости, никакого желания мучить. Чистая, быстрая смерть — лучшее, чего заслуживал такой, как Гарет.

Тот захрипел. Его глаза расширились, рот открылся, но звука не было — только булькающий хрип и струйка крови, побежавшая из уголка губ. Калеб держал нож в ране, глядя, как жизнь уходит из этих глаз — медленно, капля за каплей, вздох за вздохом. Он не отводил взгляда. Он хотел, чтобы последнее, что увидел Гарет в этой жизни, были его глаза — светлые, холодные, неумолимые. Глаза того, кого он считал просто рабом. Просто вещью. Просто эльфом, которого можно игнорировать.

Когда тело Гарета обмякло и завалилось на бок, Калеб вытащил нож. Лезвие было красным, и кровь капала на земляной пол — медленно, ритмично, как последние удары затихающего сердца.

Он вытер лезвие о плащ Гарета — тёмно-синий, подбитый мехом, такой дорогой и такой бесполезный теперь. Положил нож на верстак — туда, где взял. И только потом повернулся к Розалинде.

Она сидела, прижавшись спиной к стене сарая, и смотрела на него расширенными глазами. Её лицо было в крови, юбки разорваны, руки дрожали. Но она была жива. Она была жива.

Он подошёл к ней медленно, опустился на колени и остановился в шаге. Не касался. Ждал.

— Рози, — позвал он тихо. — Это я. Ты в безопасности. Они больше никогда тебя не тронут.

Она смотрела на него — и он видел, как в её глазах страх борется с узнаванием. Потом она моргнула, и что-то щёлкнуло. Она бросилась к нему, вцепилась в его рубаху, уткнулась лицом в грудь и зарыдала — громко, навзрыд, как не плакала никогда в жизни.

Он обнял её. Крепко, но осторожно, помня о её ранах. Гладил по волосам, шептал что-то на эльфийском — слова, которые она не понимала, но которые успокаивали. И ждал. Просто ждал, пока она выплачет всё — страх, боль, унижение.

— Ты убил их, — прошептала она наконец, не поднимая головы.

— Да.

— Ножом.

Она замолчала. Потом её плечи затряслись, и Калеб с ужасом понял, что она смеётся. Истерически, надрывно, но смеётся.

— Ножом, — повторила она сквозь смех и слёзы. — Садовым ножом. Ты убил его садовым ножом.

— Он заслуживал худшего, — спокойно ответил Калеб. — Но нож подвернулся под руку.

Рози смеялась и плакала одновременно, уткнувшись в его грудь, и он держал её, чувствуя, как напряжение уходит из её тела. Она была в шоке. Но она была жива. И она смеялась. Это было хорошим знаком.

— Отвези меня домой, — сказала она наконец, отсмеявшись и выплакавшись.

Он кивнул, поднял её на руки и вынес из сарая. Снег падал густыми хлопьями, укрывая землю, площадь, тела в сарае — всё, что случилось этой ночью. Калеб нёс Рози через спящий Миррадин, и она прижималась к его груди, слушая, как бьётся его сердце — ровно, спокойно, надёжно.

Дома он уложил её в свою постель. Осторожно смыл кровь с её лица, обработал ссадины мазью, закутал в одеяло. Она молчала, но её глаза следили за каждым его движением. Когда он закончил и хотел отойти, она схватила его за руку.

— Останься, — попросила она. — Пожалуйста. Я не хочу быть одна.

Он лёг рядом, поверх одеяла, и она тут же прижалась к нему, свернувшись калачиком. Её дыхание постепенно выравнивалось, тело переставало дрожать. Он гладил её по спине и смотрел в темноту.

Завтра будут вопросы. Возможно, стражники. Возможно, обвинения. Но это завтра. Сегодня она была в безопасности. Сегодня он сделал то, что должен был сделать. И не жалел.

— Я люблю тебя, — прошептала она в полусне.

— Я люблю тебя, — ответил он.

За окном падал снег, заметая следы, двое людей, прошедших через ад и нашедших друг друга, спали вместе. И ничто больше не могло им угрожать.

Ничто.