" Позаботься о розах."

Их разбудил стук в дверь.

Громкий, требовательный, не предвещающий ничего хорошего. Рози вздрогнула и села в кровати, сонно моргая. За окном едва брезжил серый рассвет, снег всё ещё падал — густой, неспешный, укрывающий город белым саваном.

Калеб уже встал. Он натягивал рубаху, и его лицо было спокойным, почти отстранённым. Словно он знал, что этот стук придёт. Словно ждал его.

— Оставайся здесь, — сказал он тихо.

— Нет, — Рози вскочила, накинула шаль поверх ночной рубахи. — Я с тобой.

Он посмотрел на неё — долгим, тяжёлым взглядом, — но спорить не стал. Вместе они вышли в коридор. Калеб отпер входную дверь.

На крыльце стояли четверо стражников. Высокие, в кожаных доспехах с гербом Миррадина — серебряная башня на зелёном поле. У двоих в руках были алебарды, у третьего — арбалет. Четвёртый, судя по нашивкам, был капитаном — немолодой, с седыми висками и усталыми глазами, которые повидали слишком много, чтобы удивляться чему-либо.

— Эльф Калеб, бывший раб, — произнёс капитан ровным, безэмоциональным голосом. — Вы обвиняетесь в убийстве Гарета Таннера и Брана Хольта. Вы пойдёте с нами.

Рози шагнула вперёд, заслоняя Калеба собой.

— Он защищал меня! — её голос дрожал, но не срывался. — Эти люди похитили меня, они пытались... они собирались...

— Госпожа Майер, — перебил капитан, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие. — Мы знаем, мы видели... следы борьбы... тела. Вы дадите показания. Но он должен пойти с нами. Таков закон.

Калеб мягко отодвинул её в сторону.

— Всё хорошо, — сказал он тихо, глядя только на неё. — Я пойду с ними. Позаботься о розах.

— Калеб...

— Позаботься о розах, — повторил он, и в его глазах была просьба. Не о цветах. О ней. Чтобы она держалась. Чтобы была сильной.

Она кивнула, не в силах говорить. Стражники надели на него кандалы — тяжёлые, железные, такие же, как в день, когда она впервые увидела его на рынке в Миррадине. Он не сопротивлялся. Только посмотрел на свои запястья с холодным, отстранённым узнаванием — словно старый враг вернулся, чтобы поприветствовать его.

Его увели. Рози стояла на крыльце, в одной шали, под падающим снегом, и смотрела, как его фигура удаляется по белой улице — высокая, прямая, несломленная.

Потом она вернулась в дом, села на пол в прихожей и заплакала.

Суд состоялся через три дня.

За это время Рози почти не спала. Она ходила в мэрию, давала показания, отвечала на одни и те же вопросы снова и снова. Да, они похитили её. Да, они собирались изнасиловать. Да, Калеб убил их, защищая её. Нет, она не просила его об этом. Нет, она не жалеет, что он это сделал.

Томас не отходил от неё ни на шаг. Он приносил еду, которую она не ела, заваривал чай, который остывал нетронутым, и молча сидел рядом, когда она просто смотрела в стену. Моррис тёрся о её ноги и мурчал, но даже его мурчание не пробивалось сквозь пелену тревоги.

Калеба держали в городской тюрьме — каменном мешке при мэрии. Ей разрешили одно посещение. Он выглядел усталым, но спокойным. Кандалы натёрли запястья до крови, и она смотрела на эти раны, чувствуя, как сердце разрывается от боли и бессилия.

— Всё будет хорошо, — сказал он ей через решётку.

— Я не могу думать ни о чем, даже о цветах, когда ты здесь, — ответила она, сжимая прутья.

— Цветы не виноваты, — он чуть улыбнулся — та самая редкая улыбка, от которой у неё всегда теплело в груди.

Зал суда был полон.

Казалось, весь Миррадин пришёл посмотреть на процесс. Торговцы, ремесленники, домохозяйки, даже сестра Лианна из храма — все сидели на деревянных скамьях, перешёптываясь и качая головами. В первом ряду, отдельно от всех, сидел отец Гарета — грузный мужчина с красным лицом и злыми, заплывшими глазами. Он смотрел на Калеба с неприкрытой ненавистью и время от времени выкрикивал проклятия, которые судья — сухой, желчный старик в парике — пресекал ударами молотка.

Калеб стоял за деревянным барьером. Кандалы с него сняли, но запястья всё ещё были обмотаны грязными бинтами. Он стоял прямо, глядя перед собой, и его лицо было непроницаемым. Только Рози, сидевшая в первом ряду с Томасом по одну сторону и госпожой Ивонной по другую, видела, как напряжены его плечи, как побелели костяшки пальцев, сжимающих край барьера.

Она давала показания первой. Её голос дрожал, но она заставила себя говорить чётко и громко, чтобы слышали все. Она рассказала всё — о преследованиях, о подарках, которые она не принимала, о том, как Гарет и Бран приходили в лавку и угрожали. О ярмарке. О похищении. О сарае. О том, что они собирались сделать.

— Он спас меня, — закончила она, глядя прямо на судью. — Если бы не он, я была бы мертва. Или сломлена. Он защитил меня, как защищают тех, кого любят. Это не убийство. Это справедливость.

По залу пробежал ропот. Судья стукнул молотком.

Потом выступал отец Гарета. Он кричал, брызгал слюной, называл Калеба «эльфийской тварью», «рабом, который забыл своё место», «убийцей, заслуживающим петли». Он требовал казни. Зал гудел — кто-то поддерживал его, кто-то осуждающе качал головой.

Потом были свидетели. Госпожа Ивонна рассказала, как видела Гарета и Брана у лавки в день, когда они угрожали Розалинде. Томас, краснея и запинаясь, подтвердил, что эти двое преследовали его хозяйку месяцами. Даже мастер Грегор, кузнец, который когда-то ухаживал за Розалиндой, встал и сказал, что Гарет был известен своим жестоким нравом и что никто в городе не удивлён тем, что он закончил именно так.

Калеб молчал. Ему не задавали вопросов — по закону, раб, даже бывший, не мог свидетельствовать в свою защиту. Он просто стоял и слушал, как другие решают его судьбу.

Из зала поднялся человек, которого Рози не ожидала увидеть.

Он сидел в заднем ряду, в тени, и она не заметила его раньше. Высокий, светловолосый, в дорожном плаще поверх богатого костюма. Когда он встал и пошёл к свидетельскому месту, его лицо осветил свет из окна, и Рози узнала его.

Элиан. Брат Калеба. Жених леди Арабеллы.

Калеб тоже узнал его. Рози видела, как он замер, как его лицо побледнело ещё больше, как глаза расширились. Но он не двинулся. Не произнёс ни слова. Просто смотрел на брата, которого не видел много лет.

Элиан подошёл к свидетельскому месту и остановился, глядя не на судью, а на Калеба. В его глазах было что-то странное — не ненависть, не страх, а что-то, похожее на потрясение. Словно он увидел призрака.

— Ваша честь, — произнёс он, и его голос, мелодичный и хорошо поставленный, разнёсся по залу. — Я прошу разрешения дать показания.

Судья прищурился.

— Представьтесь.

— Элиан Элландил, — сказал он, и по залу пробежал шелест: фамилию Элландил знали даже в Миррадине. — Сын лорда Келеборна Элландила, наместника северного княжества. Жених леди Арабеллы Эшфорд.

Зал затих. Элиан перевёл дыхание и посмотрел прямо на Калеба.

— Этот человек, — он указал на эльфа за барьером, — не раб. Его зовут Калеборн Элландил. Он мой младший брат. Сын лорда Келеборна и леди Ириэль. Законный наследник северного княжества.

По залу пронёсся вздох — десятки голосов, слившихся в один изумлённый выдох. Судья замер с поднятым молотком. Отец Гарета открыл рот и забыл его закрыть. Рози вцепилась в руку Томаса и почувствовала, как мир качнулся.

Калеб стоял неподвижно. Только желваки на скулах ходили ходуном.

— Откуда вам это известно? — спросил судья, и его голос впервые за весь процесс дрогнул.

— Я его брат, я сын лорда Келеборна Элландила, наместника северного княжества. — просто ответил Элиан. — Я знаю Калеба с рождения. Я узнал его, когда увидел в поместье лорда Эшфорда. Сначала не поверил своим глазам. Думал — ошибка, совпадение. Но это он. Калеборн Элландил. Мой брат, которого наша семья считала погибшим много лет назад.

Он замолчал, обвёл взглядом зал и снова посмотрел на судью.

— И это означает, ваша честь, что он не может быть лишён права голоса на этом суде. Он — лорд. Свободный человек благородного происхождения. По закону королевства, он имеет право свидетельствовать в свою защиту. Я требую, чтобы ему дали слово.

Зал снова загудел. Судья хмурился, но в его глазах Розалинда увидела сомнение — и надежду. Он ударил молотком, призывая к тишине.

— Заявление принято к рассмотрению, — произнёс он. — Суд признаёт за обвиняемым право дать показания. Калеб, также известный как Калеборн Элландил, вы можете говорить.

Калеб медленно перевёл взгляд с брата на судью. В зале стало так тихо, что слышно было, как снег падает за окнами.

Он заговорил. Глухо, ровно, без эмоций.

— Я убил этих людей, — сказал он. — Не отрицаю. Я перерезал горло Брану и вонзил нож в сердце Гарету. Я сделал это быстро и без колебаний. Не ради мести. Ради защиты. Они похитили женщину, которую я люблю. Они собирались изнасиловать её. Я видел это своими глазами. Я слышал её крик. И я остановил их. Если бы мне пришлось сделать это снова, я бы сделал. Без колебаний.

Он замолчал. Зал не дышал.

— Я не прошу снисхождения, — продолжил Калеб. — Я прошу справедливости. Не для себя — для неё. Для Розалинды Майер, которая прошла через ад и выжила. Которая построила всё с нуля. Которая дала мне дом, когда у меня ничего не было. Если вы осудите меня, вы осудите и её. Вы скажете, что она не имела права на защиту. Что её тело, её жизнь, её честь — ничто. Я не могу этого принять. И вы не должны.

Он замолчал. В зале было тихо, как в храме. Розалинда плакала, не вытирая слёз. Томас сжимал её руку. Госпожа Ивонна всхлипывала в платок. Даже отец Гарета, казалось, потерял дар речи.

Судья долго смотрел на Калеба. Потом снял очки, протёр их и снова надел.

— Суд удаляется для вынесения решения, — объявил он. — Оглашение через час.

Час тянулся бесконечно.

Наконец судья вернулся. Зал затих.

— Рассмотрев все показания и приняв во внимание вновь открывшиеся обстоятельства, — начал он скрипучим голосом, — а также выслушав показания обвиняемого, данные им в соответствии с его статусом свободного человека и лорда, суд постановляет: лорд Калеборн Элландил, признаётся невиновным в предъявленных обвинениях. Его действия были совершены в целях защиты жизни и чести Розалинды Майер, что соответствует праву на самооборону и защиту ближнего. Обвиняемый освобождается из-под стражи немедленно.

Удар молотка. Зал взорвался криками — кто-то радовался, кто-то возмущался, отец Гарета побагровел и начал кричать что-то о продажных судьях и эльфийском заговоре. Но Розалинда ничего не слышала. Она вскочила со скамьи и бросилась к Калебу.

Он поймал её, прижал к себе, и она почувствовала, как дрожат его руки — впервые за всё время. Он уткнулся лицом в её волосы и глубоко, прерывисто вздохнул.

— Ты говорил, — прошептала она сквозь слёзы. — Ты говорил за себя. Ты защищал нас.

— Я защищал тебя, — ответил он глухо. — Только тебя.

Она подняла голову и поцеловала его — прямо там, в зале суда, на глазах у всего Миррадина. И ей было всё равно.

Они вышли из мэрии под вечер. Снег перестал, и небо над городом было ясным, усыпанным первыми звёздами. Воздух был холодным и чистым, и Розалинда вдыхала его полной грудью, чувствуя, как с каждым вдохом уходит тяжесть последних дней.

Томас и госпожа Ивонна шли чуть позади, давая им пространство. У выхода их ждал Элиан.

Он стоял один, в стороне от толпы, и смотрел на Калеба. Его лицо было бледным, а в глазах стояло что-то, что Розалинда не ожидала увидеть. Страх. И надежда.

Калеб остановился. Они смотрели друг на друга — двое мужчин, разделённых годами боли, лжи и рабства.

— Зачем? — спросил Калеб. Одно слово, но в нём было всё.

Элиан сглотнул.

— Потому что ты мой брат, — ответил он хрипло. — Что бы ни случилось между нами... ты мой брат. Я не мог позволить, чтобы тебя судили как раба. Как вещь. Ты — Калеборн Элландил. Ты имеешь право говорить. Имеешь право защищать себя. Имеешь право на всё, что у тебя отняли. Я не могу вернуть тебе годы. Но я мог дать тебе это. Голос.

— Тарион? — спросил Калеб.

— Умер от лихорадки три года назад, — сказал Элиан.

Калеб молчал. Долго. Потом он медленно кивнул — не прощая, но признавая.

— Спасибо, — сказал он. — За это.

Больше ничего. Он взял Рози за руку и пошёл прочь, вниз по заснеженной улице, к дому. Элиан остался стоять у мэрии, глядя им вслед.

Он не окликнул их. И Калеб не обернулся.

Дома их ждали Моррис, холодный очаг и тишина. Рози растопила огонь, поставила чайник, а Калеб сидел за столом и смотрел на свои руки — без кандалов, без бинтов, просто руки. Она подошла и села рядом, положив голову ему на плечо.

— О чём ты думаешь? — спросила она тихо.

— О том, что завтра нужно полить розы, — ответил он. — И проверить отопление в теплице. И заказать новые горшки. И...

Она рассмеялась и ткнула его локтем в бок.

— Я серьёзно.

Он повернулся и посмотрел на неё. В его светлых глазах отражался огонь очага.

— Я думаю о том, что впервые в жизни мой голос что-то значил, — сказал он. — Не на арене. Не перед хозяином. Не в цепях. А там, в зале суда, перед людьми, которые решали мою судьбу. И я говорил. И меня слушали. И это... это странно. И хорошо.

Она взяла его лицо в ладони и поцеловала — нежно, долго, обещая.

— Твой голос всегда что-то значит, — прошептала она. — Для меня. Всегда.

— Для тебя, — согласился он. — Этого достаточно.

Был тихий февральский день, один из тех, когда зима уже начинает сдавать позиции, но ещё цепляется за город робкими морозами и серебристым инеем по утрам. Розалинда работала в лавке — перебирала засушенные лепестки для саше, когда в дверь постучали. Не требовательно, как стражники в то утро, а вежливо, почти робко.

На пороге стоял посыльный — молодой паренёк в дорожном плаще, с сумкой через плечо. Он протянул ей конверт из плотной кремовой бумаги, запечатанный сургучом с гербом, которого она не знала: серебряная роза на лазурном поле, увенчанная короной из звёзд.

— Господину Калеборну Элландилу, — произнёс посыльный, старательно выговаривая имя. — Лично в руки.

Розалинда взяла конверт. Он был тяжёлым, и от него пахло чем-то далёким — не то горными травами, не то холодным ветром. Севером.

— Я передам, — сказала она.

Она нашла Калеба в теплице. Он стоял на коленях перед кустом роз и осторожно рыхлил землю вокруг корней. Солнечный свет, проходя сквозь запотевшие стёкла, падал на его волосы, делая их почти белыми. Он работал сосредоточенно, но когда она вошла, поднял голову и улыбнулся — той самой редкой улыбкой, от которой у неё до сих пор теплело в груди.

— Тебе письмо, — сказала она, протягивая конверт. — С гербом.

Улыбка исчезла. Он взял конверт, посмотрел на печать, и его лицо стало непроницаемым.

— Это герб Элландилов, — сказал он глухо. — Серебряная роза. Мать всегда говорила, что это в честь садов, которые растут в княжестве.

Он не открывал письмо. Просто держал его, глядя на печать, словно та могла обжечь.

— Хочешь, я побуду с тобой? — спросила Розалинда тихо.

Он кивнул. Она села рядом, прямо на деревянный ящик с рассадой, и взяла его свободную руку в свою. Его пальцы были холодными, несмотря на тепло теплицы.

Калеб сломал печать.

Письмо было коротким. Розалинда не читала — она смотрела на его лицо, пока его глаза бегали по строкам. Сначала — напряжение. Потом — недоверие. Потом — что-то, от чего его губы дрогнули, а в глазах заблестело.

Он прочитал письмо дважды, потом молча протянул ей.

«Мой сын.

Я узнал, что ты жив. Мне сказал Элиан. Он вернулся с юга и не мог больше молчать. Я не спрашиваю, как ты выжил и где был все эти годы. Я не спрашиваю, почему ты не вернулся. Я знаю только одно: мой сын, которого я считал мёртвым, жив.

Жди меня. Я буду в Миррадине через неделю после этого письма.

Твой отец,Келеборн Элландил»

Розалинда подняла глаза. Калеб смотрел в одну точку, и его лицо было растерянным — как у ребёнка, который не знает, радоваться ему или плакать.

— Он едет сюда, — сказал он. — Мой отец. Через неделю.

— Ты хочешь его видеть?

Он долго молчал. Потом посмотрел на неё, и в его глазах была такая буря, что у неё перехватило дыхание.

— Я не знаю, — ответил он честно. — Я думал о нём все эти годы. В кандалах, на арене, в клетке. Я представлял, как однажды вернусь, как он посмотрит на меня и... и что? Простит? Примет? Я не тот мальчик, которого он помнит, Розалинда. Я убивал. Я был рабом. Я...

Она прижала палец к его губам.

— Ты — его сын, — сказала она твёрдо. — И он едет к тебе. Через всё королевство. Старый человек, который потерял сына и вдруг узнал, что он жив. Что бы ни случилось за эти годы, он хочет тебя видеть. Это уже ответ.

Калеб закрыл глаза и прижался лбом к её лбу. Они сидели так долго, в тишине теплицы, среди запаха влажной земли и роз.

— Я боюсь, — прошептал он.

— Я знаю, — ответила она. — Я буду рядом.

Неделя тянулась бесконечно.

Калеб стал рассеянным. Он работал в теплице, но часто замирал, глядя в одну точку, и секатор повисал в его руке. Розалинда не тревожила его расспросами — просто была рядом, касалась его плеча, когда проходила мимо, оставляла кружку горячего отвара на краю грядки. Томас, почувствовав напряжение, старался не шуметь и брал на себя больше работы в лавке.

По вечерам они сидели у очага, и Калеб рассказывал. Впервые — подробно, не скупыми фразами, а целыми историями. О замке у подножия Серебряных гор, где летом не тает снег на вершинах. О матери, леди Ириэль, которая учила его слушать ветер и разговаривать с деревьями. Об отце, который брал его на охоту и показывал, как читать следы зверей. О братьях — без гнева, просто как о факте: Элиан, красивый и обаятельный, и Тарион, сильный и молчаливый.

— Я любил их, — сказал он однажды вечером, глядя в огонь. — Несмотря ни на что. Когда я очнулся в караване, я не мог поверить. Я думал, что это ошибка, что они не могли... А потом годы шли, и я понял: могли. И сделали. Но где-то глубоко внутри я всё ещё помню, как Элиан учил меня стрелять из лука. Как Тарион носил меня на плечах, когда я уставал на прогулках. Это не исчезает. Даже если хочешь, чтобы исчезло.

Розалинда молча гладила его по волосам. Она понимала. Сложные, запутанные чувства к тем, кто должен был любить и защищать, а вместо этого предал. Она чувствовала то же самое к Джеймсу — ненависть, смешанную с памятью о том, каким он был вначале.

Отец приехал на закате.:

Розалинда увидела его первой. Она стояла у окна лавки, поправляя букет, когда на улице показалась карета, запряженная четверкой черных лошадей. Из кареты вышел мужчина высокий, седой, в тёмно-синем плаще, подбитом мехом. Он ехал медленно, словно давая себе время, и его взгляд скользил по вывеске «Розы Миррадина», по витрине с цветами, по скромному фасаду.

Она вышла на крыльцо. Теперь она видела его лицо: изрезанное морщинами, с теми же светлыми глазами, что у Калеба, и теми же высокими скулами. Он был старше, чем она представляла. Горе состарило его раньше времени.

— Госпожа Майер? — спросил он, и его голос дрогнул.

— Лорд Элландил, — она склонила голову. — Ваш сын... он ждёт вас. В саду.

Отец кивнул и пошёл за ней. Он не спрашивал, как Калеб выглядит, что с ним стало, готов ли он к встрече. Он просто шёл — медленно, опираясь на дорожную трость, — и в его глазах была такая надежда, смешанная со страхом, что Рози отвела взгляд.

Она остановилась у калитки в сад и указала вглубь, где среди голых зимних кустов виднелась теплица.

— Он там.

Отец пошёл один. Рози осталась у калитки, прижав руку к груди, где бешено колотилось сердце.

Калеб услышал шаги.

Он стоял спиной к входу, пересаживая молодой саженец розы, когда гравий захрустел под чужими ногами. Шаги были тяжёлыми, неровными — так ходят старики или те, кто несёт на плечах слишком много лет.

Он не оборачивался. Боялся.

— Калеборн, мальчик мой.

Голос, надтреснутый, но такой знакомый, что у него перехватило дыхание. Так его называли в детстве. Только отец и мать. Калеборн — полное имя, которое он почти забыл.

Он медленно повернулся.

Отец стоял в нескольких шагах, опираясь на трость, и смотрел на него. Его лицо было бледным, а в светлых глазах — тех самых, что Калеб видел каждое утро в зеркале, — стояли слёзы.

Они смотрели друг на друга. Отец — на сына, которого считал мёртвым много лет. Сын — на отца, которого не надеялся увидеть снова.

— Ты жив, — выдохнул отец. — Боги, ты жив.

Он сделал шаг. Потом ещё один. Трость выпала из его руки и покатилась по гравию, но он не заметил. Он шёл к Калебу, и его плечи тряслись, а по щекам текли слёзы.

Калеб не двигался. Он стоял, замерев, с перепачканными землёй руками, в старой рабочей рубахе, с секатором на поясе, и не мог поверить, что это происходит.

Отец дошёл до него и остановился. Они были одного роста — Калеб даже чуть выше, — но сейчас отец казался меньше, словно годы и горе сжали его.

— Мой мальчик, — прошептал он. — Мой мальчик.

И обнял его.

Калеб застыл. Его руки висели вдоль тела, не зная, что делать. Он не помнил, когда его в последний раз обнимали вот так — не Розалинда, не с любовью женщины, а с той особенной, грубой нежностью отца, который думал, что потерял сына навсегда.

А потом он сломался.

Его руки поднялись и обняли отца в ответ. Он уткнулся лицом в его плечо, пропахшее дорогой, конским потом и чем-то ещё — чем-то, что он помнил с детства. Запах отца. Запах дома.

Они стояли так долго, не говоря ни слова. Двое мужчин, разделённых годами лжи и горя, наконец нашедших друг друга. Оба плакали.

Рози, наблюдавшая издалека, отвернулась и вытерла глаза. Она не хотела мешать. Это был их момент.

Позже, когда смеркалось, они сидели в кухне втроём.

Отец — лорд Келеборн Элландил, наместник северного княжества, — сидел за грубым деревянным столом, пил травяной отвар из простой глиняной кружки и смотрел на сына так, словно не мог насмотреться. Калеб сидел напротив, и его рука лежала на столе, переплетённая с рукой Розалинды.

Разговор шёл трудно. Отец не спрашивал о годах рабства — возможно, боялся услышать. Калеб не рассказывал — возможно, не хотел ранить. Они говорили о другом: о замке, о садах матери, о том, как изменилось княжество за эти годы. О простых вещах, которые не причиняли боли.

Потом отец заговорил о наследстве.

— Я стар, — сказал он прямо. — Я думал, что потерял тебя, и готовил Элиана к роли наследника. Он справляется. Земли в порядке, арендаторы довольны, доходы стабильны. Я не могу просто отнять у него то, что он строил годами. Но ты — мой сын. Мой настоящий наследник. И ты должен получить своё.

Калеб покачал головой.

— Мне не нужны земли. Не нужен титул. У меня есть дом. У меня есть дело. У меня есть Розалинда. Это всё, что я хочу.

— Я знаю, — отец посмотрел на их сплетённые руки, и в его глазах промелькнула тень улыбки. — Элиан рассказал мне о ней. О том, как она отказалась продать тебя за состояние. О том, как она дала тебе свободу, хотя могла бы удержать. Я благодарен ей больше, чем могу выразить словами.

Розалинда покраснела и опустила глаза.

— Но наследство — это не только земли и титул, — продолжил отец. — Это твоё право. Право, которое у тебя отняли. Я не могу вернуть тебе годы, Калеборн. Но я могу дать тебе то, что принадлежит тебе по рождению.

Он помолчал, потом достал из внутреннего кармана сложенный пергамент.

— Я разделил состояние на две равные части. Элиан остаётся управляющим землями — он знает их, и люди знают его. Но половина всех доходов отныне принадлежит тебе. Это не благотворительность. Это справедливость. Ты можешь никогда не ступить на север, если не захочешь. Деньги будут поступать на счёт в королевском банке. Делай с ними что хочешь. Расширяй лавку. Построй новую теплицу. Купи Розалинде самое красивое платье, какое найдёшь. Или просто отложи на будущее. Это твоё.

Калеб долго смотрел на пергамент. Потом поднял глаза на отца.

— А Элиан? Он согласен?

Отец вздохнул.

— Элиан сам предложил это. Когда он вернулся с юга, он был... сломлен. Я никогда не видел его таким. Он сказал, что ты жив, что он нашёл тебя, и что ты должен получить свою долю. Он не объяснил, почему ты исчез и где был все эти годы. Я не спрашивал. Я чувствую, что там что-то тёмное, о чём вы оба молчите. И я не хочу знать. Я слишком стар, чтобы судить своих сыновей. Я просто хочу, чтобы вы оба были живы. И чтобы у вас было будущее.

Калеб посмотрел на пергамент, потом на Розалинду. Она чуть заметно кивнула. Он взял пергамент.

— Спасибо, — сказал он тихо. — Я принимаю. Не для себя. Для нас.

Отец улыбнулся — впервые за вечер. Улыбка была усталой, но искренней.

— Тогда решено.

Отец прожил у них три дня.

Ел за их столом, гулял по саду и расспрашивал Розалинду о розах. Он оказался на удивление простым в общении — не чванливым лордом, а уставшим стариком, который хотел наверстать упущенное.

Он рассказывал о матери Калеба. Леди Ириэль жила в замке, всё ещё ухаживала за своими садами и всё ещё ждала. Когда отец сказал ей, что их сын жив, она упала в обморок, а потом плакала три дня — не от горя, от счастья.

— Она хотела поехать со мной, — сказал отец в последний вечер. — Но дорога тяжела, а она не молодеет. Она просила передать, что ждёт тебя. Когда будешь готов. Если будешь готов.

Калеб долго молчал. Потом кивнул.

— Когда-нибудь, — сказал он. — Не сейчас. Но когда-нибудь.

На четвёртое утро отец уехал. Он обнял Калеба на прощание — долго, крепко, по-мужски скупо, но с чувством. Потом взял руку Розалинды и поцеловал её, как целуют руку леди.

— Береги его, — сказал он. — И себя береги.

— Обещаю, — ответила она.

Они стояли на крыльце и смотрели, как всадник удаляется по улице, пока его фигура не скрылась за поворотом. Калеб держал Розалинду за руку и молчал. Но в его глазах был покой.

— Ты в порядке? — спросила она.

Он повернулся к ней и улыбнулся — той самой редкой, драгоценной улыбкой.

— У меня есть отец, — сказал он. — У меня есть мать, которая ждёт. У меня есть брат, который пытается исправить прошлое, даже если я не готов его простить. И у меня есть ты. Я больше чем в порядке. Я счастлив.

Она обняла его, и они стояли так, на крыльце своего маленького дома, под серым февральским небом, и знали: что бы ни случилось дальше, они справятся. Вместе.

Вечером, когда они сидели у очага, Калеб вдруг сказал:

— Знаешь, что я сделаю с первой долей наследства?

— Что? — спросила Розалинда, кладя голову ему на плечо.

— Построю тебе вторую теплицу. С подогревом. Чтобы ты могла выращивать розы даже зимой. И закажу те самые эльфийские саженцы с серебристым отливом, о которых рассказывала мать. «Звёздные розы». Они будут цвести здесь. Для тебя.

Она подняла голову и посмотрела на него. В его глазах горел огонь — не тот холодный огонь арены, а тёплый, живой, обещающий.

— Ты романтик, Калеб Элландил, — прошептала она.

— Только для тебя, Розалинда Майер.

Он поцеловал её, и за окном снова пошёл снег — мягкий, пушистый, укрывающий Миррадин белым одеялом. А в маленьком доме на окраине горел очаг, мурчал кот, и двое людей, прошедших через ад и нашедших друг друга, строили планы на будущее.

И это будущее было прекрасным.