"Зачем я только его купила!"

Рози шла по коридору первой, чувствуя спиной его присутствие. Калеб ступал почти бесшумно — то ли эльфийская природа, то ли привычка, выработанная за время рабства, но его шаги были мягче кошачьих. Только половицы изредка поскрипывали под его весом, напоминая, что он всё ещё здесь, совсем близко.

Она остановилась у двери в конце коридора. Эта комната пустовала почти два года — с тех пор, как Джеймс ушел. Рози иногда заходила сюда, чтобы смахнуть пыль или открыть окно, но никогда не задерживалась надолго. Слишком много теней прошлого висело в воздухе.

Теперь здесь будет жить он.

— Вот, — она толкнула дверь и шагнула внутрь, жестом приглашая его войти. — Твоя комната.

Калеб переступил порог медленно, словно входил в святилище. Его светлые глаза обвели пространство — внимательно, цепко, ничего не упуская.

Комната была небольшой, но уютной. У стены — широкая кровать из темного дерева, застеленная лоскутным одеялом, которое Рози сама сшила долгими зимними вечерами. Синие, зеленые, бледно-желтые квадраты ткани — цвета её сада, её неба, её жизни. Рядом — маленький столик с подсвечником, в котором стояла оплывшая свеча. У окна — старый комод с резными ручками и небольшое зеркало в потемневшей раме.

Но главное — окно. Оно выходило в сад, на кусты жасмина, которые как раз начинали набирать бутоны. Сейчас, в вечерних сумерках, их темная зелень казалась почти черной, но Рози знала — утром сюда польется мягкий свет, и комната наполнится запахом цветов.

Калеб подошел к окну. Его пальцы легко коснулись подоконника, провели по дереву. Он смотрел в сад — долго, молча, и Рози вдруг поняла, что не знает, о чем он думает. Может быть, о своей родине. Может быть, о лесах, которых здесь нет. Может быть, о свободе, которую он потерял.

— Здесь тихо, — сказал он наконец. Его голос прозвучал глухо, словно шел откуда-то из глубины груди.

— Да, — Рози шагнула ближе, сама не зная зачем. — Сад отгораживает от улицы. По утрам поют птицы. Иногда наглые дрозды стучат в стекло, требуют крошек.

Она говорила, заполняя тишину словами, потому что молчать рядом с ним было слишком... волнительно. Слишком многое повисало в воздухе.

Калеб обернулся. В сумеречном свете его лицо казалось вырезанным из слоновой кости — бледное, с резкими тенями под скулами. Мокрые волосы уже начали подсыхать, и отдельные пряди падали на лоб, смягчая его черты. Рубаха бывшего мужа всё ещё была расстегнута у ворота, открывая ключицы и край шрама, и Рози заставила себя смотреть ему в глаза. Только в глаза.

— Ты можешь... — она прочистила горло. — Можешь расставить вещи в комоде. Если у тебя есть вещи. Или просто... расположиться. Это твоё пространство. Я не буду заходить без стука.

Он чуть склонил голову, изучая её. В его взгляде читалось что-то странное — не благодарность, нет. Скорее, осторожное удивление. Как будто он не ожидал, что ему дадут не просто угол, а место, которое назовут «его».

— Постельное белье в нижнем ящике, — продолжала Рози, нервно теребя край передника. — Если будет холодно, там есть шерстяной плед. Свечи на полке у двери. Если захочешь читать или просто... не спать.

Она замолчала, понимая, что говорит слишком много, слишком быстро, слишком суетливо. Как будто пытается заговорить собственную неловкость.

Калеб отошел от окна и остановился напротив неё. Близко. Не так близко, как в ванной, но достаточно, чтобы она снова почувствовала тепло его тела и запах — чистый, с легкой горчинкой лаврового мыла и чем-то еще, чем-то его собственным, древесным и терпким.

— Спасибо, — сказал он. Одно слово, но в нём было больше веса, чем в её долгих речах.

Рози кивнула, не доверяя своему голосу. Она попятилась к двери, и её спина наткнулась на косяк.

— Я буду... на кухне. Чайник еще теплый. Если захочешь пить или есть — приходи. Дверь моей спальни — следующая по коридору. Если что-то понадобится ночью...

Она осеклась, поняв, как двусмысленно прозвучали её слова. Щеки вспыхнули снова, и она мысленно прокляла свою способность краснеть по любому поводу.

Рози развернулась от двери в спальню Калеба и почти бегом бросилась на кухню. Её босые ноги шлепали по холодным половицам, но она не чувствовала холода — кровь стучала в висках горячими, частыми ударами, заглушая всё остальное.

Она влетела на кухню, схватилась обеими руками за край стола и замерла, пытаясь отдышаться. Грудь вздымалась часто и высоко. В тишине дома собственное дыхание казалось оглушительно громким.

«Боги, — пронеслось в голове, и мысль была острой, как осколок стекла. — Зачем я это сделала? В моем доме чужой мужик. Голый. Только что стоял передо мной в одном полотенце, и я.… я смотрела на него. Я глазела, как девчонка на ярмарке».

Она закрыла лицо ладонями. Пальцы были ледяными, щеки горели.

А потом накатило другое — знакомое, липкое, поднимающееся откуда-то из живота. Страх. Не тот рациональный страх, который можно объяснить и успокоить доводами рассудка. Нет — глубинный, въевшийся в самые кости, ставший частью её существа за годы жизни с Джеймсом.

Мужчина в доме. Чужой мужчина. Большой. Сильный. С руками, которые могут сомкнуться на её горле. Или на запястьях. Или развернуть её спиной к себе, навалиться всем весом, не слушая «нет», не слыша мольбы, просто брать то, что он считает своим по праву.

Рози сглотнула подступивший к горлу ком. В висках застучало сильнее.

Она помнила эти ночи. Помнила, как лежала, уставившись в потолок, пока Джеймс, пьяный, тяжело дышал над ней, вдавливая её в матрас. Помнила запах перегара, смешанный с его потом. Помнила, как считала трещины на потолочной балке — одну, две, три, четыре, — чтобы отключиться от происходящего, улететь куда-то далеко, где её тело ей не принадлежало, и никто не мог его тронуть.

Пять трещин. Шесть. Семь.

Она выучила их наизусть за те годы.

Джеймс не всегда был таким. Когда они только поженились, он был другим — весёлым, обходительным, с горящими глазами и планами расширить лавку, построить вторую теплицу, вывести новый сорт роз. Он брал её за руку нежно и говорил, что они свернут горы. Рози верила. Она была юна, наивна и влюблена.

Потом появились долги. Сначала небольшие — проигрыш в карты, о котором он рассказал с виноватой улыбкой. «Рози, милая, это ерунда, я отыграюсь». Потом ещё один. И ещё. Джеймс начал пить — сначала по вечерам, для расслабления, потом всё чаще и больше. А когда он пил, в нём просыпалось что-то тёмное. Что-то злое.

Сначала это были слова. Брошенные небрежно, но бьющие точно в цель. «Ты никчемная хозяйка». «Без меня ты бы пропала». «Кому ты ещё нужна, посмотри на себя». Рози проглатывала их, убеждая себя, что он просто устал, просто расстроен, просто это всё временно.

Потом он впервые схватил её за плечи и встряхнул так, что зубы клацнули. На следующий день извинялся, стоя на коленях, целовал её руки, плакал пьяными слезами. Рози простила. Она всегда прощала — потому что боялась остаться одна, потому что не знала, куда идти, потому что верила, что он изменится.

А потом случилась та ночь. Первая ночь, когда он не спросил. Когда её «нет» и «пожалуйста, не надо» просто не были услышаны. Или были услышаны, но проигнорированы. Джеймс взял её силой, а утром сделал вид, что ничего не произошло. Поцеловал в лоб, назвал своей любимой девочкой и ушёл в город — проигрывать последние деньги.

Это повторялось снова и снова. Рози научилась замирать. Научилась улетать мыслями к трещинам на потолке. Научилась не чувствовать своё тело, когда оно переставало быть её.

А потом Джеймс проиграл всё. Лавка была заложена. Теплица пришла в упадок — розы в теплице болели, чахли, умирали без ухода, потому что все деньги уходили на долги и выпивку. Кредиторы приходили каждый день, стучали в двери, угрожали. Джеймс пил всё больше, а его жестокость становилась всё изощрённее.

Однажды утром Рози проснулась, а его не было. Только записка на столе: «Прости. Я не могу так больше. Не ищи меня». И пустой дом. И долги, которые он оставил ей. И лавка, которую нужно было поднимать с колен в одиночку.

Год был самым трудным. Рози работала от рассвета до заката — выхаживала оставшиеся розы, торговалась с кредиторами, бралась за любые заказы. Она ела через день, продала почти все свои вещи, но лавку спасла. Теплицу восстановила. Новые саженцы пустили корни и зацвели. Она выжила.

Но что-то внутри неё сломалось навсегда.

Мужчины. Она боялась их. Всех. Даже старика-булочника, который всегда улыбался и желал доброго утра. Даже мальчишек-посыльных. Когда кто-то из них подходил слишком близко или делал резкое движение, Рози инстинктивно сжималась, ожидая удара. Или чего похуже.

Близость? О нет. Сама мысль о том, чтобы снова оказаться в постели с мужчиной, снова чувствовать чужой вес на своём теле, снова замереть и считать трещины — эта мысль вызывала тошноту. Рози похоронила эту часть своей жизни вместе с воспоминаниями о Джеймсе. Она убедила себя, что ей это не нужно. Что она самодостаточна. Что цветы заменяют ей всё.

И вот теперь в её доме был Калеб.

Мужчина. Опасный. Сильный — гораздо сильнее Джеймса. Бывший гладиатор, убивавший на арене. И она только что стояла и смотрела на его обнаженный торс, на его плечи, на его живот, на то, как вода стекала по его коже, и чувствовала... что? Страх? Да. Но не только.

Что-то еще. Что-то, чего она не испытывала очень, очень давно. Что-то, от чего низ живота наполнился странным, почти забытым теплом.

И это пугало её больше всего.

Потому что страх она знала. Со страхом она научилась жить. А это... это было неизведанной территорией. Территорией, на которую она поклялась себе никогда не ступать.

Рози медленно опустилась на табурет. В висках стучало. Она налила себе воды из кувшина, но рука дрожала так сильно, что вода пролилась на стол. Сделала глоток, другой. Холодная жидкость немного отрезвила.

Вспомнились слова работорговца Надира ат Таджи. Рози услышала их снова, как наяву — спокойный, оценивающий голос, который перечислял «дефекты» товара.

— Этот не подойдет, госпожа. Бракованный товар. Шесть лет в бойцовских ямах к югу от пустыни. Гладиатор. Лучший. За шесть лет — ни одного поражения. Двигался так быстро, что зрители не успевали уследить. Убивал орков, берсерков, даже василисков. Сильнее и смертоноснее его не было никого во всей южной арене.

Рози слушала тогда, не в силах отвести взгляд от эльфа. Тот стоял неподвижно, и только желваки на скулах едва заметно дрогнули.

— Так почему же он здесь? — спросила она.

Надир ат Таджи скривился.

— Крутой нрав. Полное нежелание подчиняться. Прежний хозяин приказал ему проиграть бой, чтобы сорвать куш на ставках. Эльф отказался. Убил противника за две минуты на глазах у всей знати. А потом... потом на него положили глаз богатые матроны. Знатные дамы с юга, госпожа, бывают очень настойчивы. Они хотели, чтобы он ублажал их в постели. Он отказал всем. Одной даже сломал руку, когда она попыталась его тронуть без спроса.

Рози тогда вздрогнула. Сломал руку. Женщине. За то, что та попыталась его коснуться.

Что-то в этом рассказе отозвалось в ней странным, неожиданным эхом. Он отказался отдавать своё тело. Он защищал свои границы — яростно, жестоко, но защищал. В отличие от неё, которая годами не могла защитить свои.

— И что сделал хозяин?

— Продал мне за гроши. Чтобы наказать. Чтобы унизить. Из великого гладиатора — в обычные рабы. Это хуже смерти для такого, как он. Поэтому я и говорю — товар бракованный. Для вашей цветочной лавки он не годится. Слишком силен, слишком горд, слишком опасен. Возьмите лучше гнома.

Рози перевела взгляд на эльфа. Он смотрел на неё. В его светлых глазах она увидела не ярость, не пустоту — а что-то другое. Что-то, что она узнала. Потому что видела это каждое утро в собственном зеркале.

Боль. Глубокую, застарелую, тщательно спрятанную за стенами молчания.

— Я беру его, — сказала она.

Теперь, сидя на кухне и дрожа от страха, Рози спрашивала себя — зачем? Зачем она это сделала? Пожалела? Узнала в нём что-то родственное? Или просто сошла с ума?

Ведь теперь в её доме — в её безопасном убежище, которое она строила два года, — был мужчина. Опасный. Сильный. Способный убить её одним движением. И она не могла перестать думать о том, как он выглядел в ванной.

Остаток дня Рози провела как на иголках.

Она пыталась заняться делами — перебрала засушенные лепестки для саше, проверила запасы семян в кладовой, подмела пол в прихожей. Но каждое движение давалось с трудом, потому что часть её сознания постоянно прислушивалась. К звукам из коридора. К шагам, которых не было.

Калеб не выходил из своей комнаты.

Она не слышала ни скрипа двери, ни его голоса, ни даже шагов за стеной. Тишина, повисшая в доме, была плотной, ватной, неестественной. Иногда Рози казалось, что она выдумала его — и никакого эльфа-гладиатора нет. Но запах лаврового мыла всё ещё витал в коридоре. И воспоминание о его обнаженном торсе, о шрамах на груди, о каплях воды, стекающих по животу, было слишком ярким, чтобы быть вымыслом.

Ближе к вечеру Рози заставила себя приготовить ужин. Руки двигались механически: нарезать морковь, лук, картофель. Бросить в котелок. Добавить трав, соли, ложку густой сметаны. Овощное рагу булькало на огне, наполняя кухню уютным, домашним запахом.

Вскоре с улицы донеслись шаги, и в кухню вошел Томас — её подмастерье, юноша семнадцати лет с вечно взлохмаченными волосами и руками, испачканными землей. Он, как обычно, задержался в теплице, пересаживая рассаду, и теперь пришел на ужин — это стало их ежевечерним ритуалом с тех пор, как он начал ей помогать.

— Госпожа Рози! — Томас улыбнулся своей открытой, мальчишеской улыбкой, но тут же заметил её состояние. — Что-то случилось? Вы бледная.

— Всё в порядке, — ответила она слишком быстро. — Садись ужинать.

Томас нахмурился, но спорить не стал. Он сел за стол, и Рози поставила перед ним миску с рагу. Юноша ел с аппетитом, рассказывая о том, как подвязывал плетистые розы и обнаружил, что на одном кусте завелась тля. Рози слушала вполуха, кивая в нужных местах, но мысли её были далеко — в коридоре, за закрытой дверью, где сидел он.

Рыжий кот Моррис — толстый, ленивый, с наглыми янтарными глазами — вспрыгнул на подоконник и уставился на Томаса, ожидая подачки. Юноша незаметно скормил ему кусочек моркови, и кот благосклонно принял подношение, хотя обычно предпочитал мясо.

— А где... — Томас замялся, подбирая слова. — Где тот эльф, которого вы купили?

— В своей комнате, — коротко ответила Рози.

— Он... он не выходил?

— Нет.

Томас помолчал, ковыряя ложкой в миске. Потом поднял на неё серьезные глаза — слишком взрослые для его юного лица.

— Госпожа Рози, вы боитесь его?

Она хотела солгать. Хотела сказать «нет, конечно, с чего ты взял». Но слова застряли в горле. Томас знал. Не всё, но достаточно. Он видел, как она вздрагивает от резких звуков. Видел, как она отшатывается, когда кто-то подходит слишком близко. Он никогда не спрашивал — и за это она была ему благодарна.

— Немного, — призналась она наконец. — Но это пройдет. Он просто... новый человек в доме.

Томас кивнул, но в его глазах читалось сомнение. Он доел ужин, поблагодарил и поднялся.

— Я пойду, госпожа Рози. Завтра приду как обычно, к открытию. Если что-то понадобится... вы знаете, где меня найти.

Она кивнула. Томас вышел, аккуратно притворив за собой дверь, и его шаги стихли на улице. Рози осталась одна. Ну, почти одна.

Моррис спрыгнул с подоконника, подошел к ней и потерся о ноги, громко мурча. Она наклонилась, почесала его за ухом.

— Что думаешь, Моррис? — спросила она шепотом. — Он опасен?

Кот зевнул, показав розовый язык, и отвернулся к своей миске. Ответа не последовало.

Для Калеба она сложила на поднос полную миску рагу, отрезала ломоть хлеба, налила кружку травяного отвара, помедлив, добавила маленькую глиняную плошку с медом — просто так. Она всегда добавляла что-то «просто так», когда нервничала. Старая привычка, оставшаяся с тех времён, когда она пыталась задобрить Джеймса вкусным ужином, чтобы он был добрее. Это редко помогало.

Идти по коридору к его двери было трудно. Ноги словно налились свинцом. Каждый шаг отдавался в ушах гулким эхом. Рози представляла, как дверь распахивается, как он выходит — высокий, сильный, — как его руки тянутся к ней...

Она остановилась. Зажмурилась. Досчитала до десяти, как учила себя в самые трудные дни. «Ты не там, Рози. Ты здесь, в своём доме. Он не Джеймс. Он не делал тебе ничего плохого. Ты справишься».

Стук. Костяшками пальцев по дереву. Три быстрых удара.

— Калеб? — её голос прозвучал тонко, почти жалобно. — Я оставила ужин у двери. Здесь рагу, хлеб, чай. Если захочешь еще — на кухне есть добавка.

Тишина.

Она подождала. Пять ударов сердца. Десять. Пятнадцать.

Никто не ответил. Даже половица не скрипнула.

Рози нахмурилась. В груди шевельнулось что-то помимо страха — беспокойство. Может, он спит? Может, ему плохо? А может, он сбежал через окно в сад, и теперь она осталась одна, как и хотела? Одна — в безопасности, но почему-то от этой мысли внутри что-то сжалось.

Она осторожно поставила поднос на пол у двери. Выпрямилась.

— Я ухожу к себе, — сказала она тише, чем собиралась. — Если что-то понадобится... ты знаешь, где меня найти.

Ответа снова не было.

Рози отступила на шаг, потом еще на один. Развернулась и быстро пошла прочь по коридору. Её шаги ускорялись сами собой, пока она почти не побежала вверх по лестнице. Деревянные ступени жалобно скрипели под ногами, и каждый скрип отдавался в позвоночнике холодной дрожью.

Она влетела в свою спальню, захлопнула дверь. Руки тряслись, когда она поворачивала ключ в замке — старом, тяжелом, с длинным железным языком. Ключ повернулся с глухим лязгом. Мало.

Рози уперлась плечом в тяжелый деревянный сундук, стоящий у стены. Она тащила его, царапая пол, пока он не встал вплотную к двери — массивный, окованный железными полосами. Сдвинуть его снаружи было почти невозможно. Даже для бывшего гладиатора.

Только тогда она выдохнула.

Выдохнула длинно, прерывисто, чувствуя, как отпускает стальная пружина внутри. Колени подогнулись, и Рози опустилась прямо на пол, привалившись спиной к сундуку. Закрыла глаза. Сердце всё еще колотилось, но уже не так бешено.

Она сделала это. Привела чужого мужчину в свой дом. Осталась с ним наедине. И теперь баррикадирует дверь сундуком, как будто это может её защитить.

«Глупая, — сказала она себе. — Какая же ты глупая. Ты знаешь, что он сделал с той матроной, которая попыталась его коснуться. Ты знаешь, сколько он убил на арене. И ты привела его в свой дом. Добровольно. И при этом ты не можешь забыть, как он выглядел с мокрыми волосами. Как вода стекала по его груди. Как ты хотела...»

Она оборвала эту мысль, не дав ей оформиться. Нет. Она не хотела. Она не могла хотеть. Она боялась мужчин. Всех мужчин. И Калеба в особенности — потому что он был самым опасным из всех, кого она встречала.

Но почему-то, когда она думала о его глазах — светлых, внимательных, — страх смешивался с чем-то еще. С чем-то, чему Рози боялась дать имя.

Просидев так несколько минут, она заставила себя подняться. Стянула платье через голову, надела ночную рубаху — простую, льняную, пахнущую сушеной ромашкой. Забралась под одеяло, натянула его до самого подбородка.

В комнате было тихо. Только ветер за окном шевелил ветки жасмина, и тени от них плясали на потолке.

Рози лежала, глядя в темноту, и прислушивалась. К дому. К ночи. К звукам снизу.

Рози повернулась на бок, поджала колени к груди и зажмурилась.

Может быть, именно поэтому она его и купила. Не из жалости. Не из глупости. А потому что увидела в нём то, что хотела бы видеть в себе. Силу сказать «нет». Готовность сломать руку тому, кто попытается взять без спроса.

Сон пришел не скоро. А когда пришел, был тревожным, рваным, полным смутных образов — светлых глаз, серебряных шрамов, арены, залитой кровью, и Джеймса, который стоял в дверях спальни и улыбался своей пьяной, жуткой улыбкой. Но в этом сне, когда Джеймс шагнул к ней, между ними вдруг возник Калеб. И Джеймс отступил.

Рози проснулась в холодном поту, с колотящимся сердцем. За окном еще было темно. Она села в кровати, обхватив колени руками, и долго смотрела в темноту.

Внизу было тихо.

Он не пришел. Не попытался войти. Не сломал дверь, хотя, наверное, мог бы. Просто остался в своей комнате и не сделал ничего плохого.

Рози медленно выдохнула и легла обратно. На этот раз сон пришел быстрее. И в нём не было Джеймса.