Глава 35 · О бессоннице, эльфийских послах и эльфийских тайнах
Из хронического у меня только нехватка денег и ожидание светлого будущего.
Младший сын наследника третьей ветви дома Ясеня снова маялся бессонницей. Состояние это, когда усталое тело требует отдыха, а разум замирает на грани, было ему хорошо знакомо и даже привычно.
Давно уже не помогало ни теплое молоко, смешанное с медом.
Ни травяной отвар.
Ни даже человеческие лекарства, которые одно время приносили избавление, что во многом примиряло Калегорма и с людьми, и со странным их миром.
Мир даже пробудил интерес.
Вялый, но… он давно не испытывал интереса практически ни к чему, что весьма беспокоило Владычицу.
Лекарств хватило на пару лет.
Пару лет почти нормальной жизни. Калегорм даже начал вспоминать, каково это, быть как все. И сейчас, стоя у панорамного окна, он смотрел на огоньки внизу, пожалуй, даже завидуя людям в суете их и вечной занятости.
Правда, и зависть была такой, едва теплящейся.
Он бросил в бокал пару таблеток и пригубил. Опустился в кресло. Взял книгу. Поморщился. Все же разум, отказываясь от нормального сна, не мог работать должным образом. И потому само название вызывало приступ глухой головной боли.
А ведь сборник на редкость интересный.
Особенно дело мещанина Законского, обратившегося с жалобой на купца второй гильдии Конюхова по поводу качества купленного на ярмарке сукна…
Калегорм открыл книгу и отыскал нужную страницу. Дважды прочел абзац, понимая, что смысл прочитанного ускользает, однако сидение и безделье раздражали едва ли не больше, чем бессонница. Когда зазвонил телефон, Калегорм с облегчением отложил книгу.
– Не спишь, друг мой? – мягкий голос Владычицы был полон беспокойства. – Не потревожила ли я тебя?
– Ничуть. – Калегорм мотнул бокал, растворяя таблетки в коньяке. – Смотрю на город. Тебе надо найти кого-то на мое место. Еще год или два… больше – вряд ли.
Молчание.
Неприятная тема.
Хотя… все рано или поздно понимают, что срок пришел. И понимание это позволяет завершить дела, а потом удалиться с достоинством, не оставив после себя долгов и печали. Это и отличает Первородных от людей с их уверенностью, что жизнь будет длиться вечно.
И это тоже.
– Что ж, пока ты здесь, я прошу тебя о помощи.
– Что-то случилось?
Вялое беспокойство.
Искра интереса. Вспыхнула и угасла.
– Случилось. Кажется, мой внук… тот, в котором есть иная кровь… нашел себе деву.
– Поздравляю. Полагаю, будет уместно приурочить дары к официальной помолвке.
– Не спеши. Возникли кое-какие сложности.
Сложности всегда возникают. Даже у внуков Владычицы… тем более таких. Нет, неприязни к молодому полукровке Калегорм не испытывал. Как и неприятия. Пожалуй, он был рад, что мальчик нашел свое место среди людей… но эта радость была не сильнее иных эмоций.
– И он просит посоветовать ему юриста.
– Девушка замужем и нужно оформить развод?
Все же при всей скоротечности своего бытия люди порой проявляли себя как редкостные формалисты.
– Нет. Там все несколько сложнее. Не уверена, что все поняла правильно…
Изложение проблемы много времени не заняло.
А вот сама проблема…
– А когда состоялся суд? И не прошли ли сроки апелляции по нему? – уточнил Калегорм.
– Боюсь, этого я сказать не могу. Но есть еще кое-что. Посмотри.
Телефон дернулся, принимая снимок.
И впервые за долгое время Калегорм ощутил, как дернулось сердце от болезненного тычка. Тот был настолько явным, что боль эта ненадолго пробила привычную уже завесу безразличия.
– Это…
Он узнал.
И как было не узнать? Пусть прошли века, не пощадив и Первородных, но память… и описание… и Калегорм сам видел такое же платье. Почти такое же.
– Возможно, я ошибаюсь.
– Нет.
– Мне показалось, тебе будет интересно.
Девушка. Обычная. Человеческая. На ней наряд смотрится, пожалуй, забавно… или нет? Выражение лица у нее такое, далекое от счастья. Впрочем, это исправить несложно.
Незабудки ведь расцвели.
– Я не могу приказать тебе, но мне бы хотелось, чтобы ты лично туда отправился. В качестве юриста, который им там нужен. Или в свите, если полагаешь, что недостаточно постиг законы. Главное, теперь, когда у нас фактически есть приглашение, мы можем себе позволить появиться там.
– Я чего-то не знаю?
– Многого, друг мой.
От таблеток, растворенных в коньяке, оставался горький привкус. И Калегорм с раздражением подумал, что он – идиот, если надеялся, будто эта отрава ему поможет.
– Когда-то давно мы заключили союз с людьми. Это был хороший союз. Он приносил пользу не только им и не только нам. Мир нуждался в помощи. И мы помогли. И помогали, пока один из сыновей Владыки не решил взять в жены дочь человека.
– Балеагар-Изгнанник…
Это имя стерло горечь.
И заставило тряхнуть головой, сбрасывая тонкие путы сна.
– Эта женщина была не совсем человеком. В ее крови горела светлая сила, но мой прапрадед… сам понимаешь, право Чистой крови отменили лишь двести лет тому…
– Сто восемьдесят семь.
– Именно. В те же времена закон был весьма строг. – Она делала паузы, подбирая правильные слова. – Да и теперь находятся те, кто не принял перемены.
С переменами у Первородных тяжело. Особенно у тех, кто подобрался к рубежу первой сотни лет, словно бы тело, достигнув пика развития, замирало. А следом замирали и разум с душой.
Мысль была… неожиданной.
Новой ли?
В этом Калегорм сомневался.
– Балеагар был призван к отцу. И там, стоя пред Советом, говорил. Его речи были полны силы. И во многих душах пробудили они понимание, которое, впрочем, иные сочли опасным. Угрожающим… нас ведь мало. А людей наоборот. Так говорили они.
А еще – что смешанные браки размоют, растворят благословенную кровь.
И Первородные исчезнут.
И все-то иные тоже исчезнут, оставив мир лишь людям.
– Балеагар был изгнан, – произнес Калегорм вслух.
Он помнил тот свиток нетленного шелка, перевязанный алой нитью. И выцветшие письмена, которые оказались куда более подвержены времени.
– Скорее уж он сам покинул отчий дом, отказавшись от престола и власти. А с ним ушла дюжина юношей и дев, которые пожелали открыть себе новый мир.
И в числе их – Мальбрик Медвежье Ухо.
Странное прозвище для Перворожденного.
– Мой прадед и его сын сказали друг другу много обидных слов. И отвернулись. И отреклись, сказав, что никогда-то больше не желают видеть друг друга….
Балеагар сочетался браком с человеческой женщиной, имя которой было забыто… Впрочем, теперь Калегорм полагал, что случилось это не само собой. Имя вполне можно и вычеркнуть из хроник.
Убрать лишнее.
– И было сказано, что отныне Балеагар не считается более сыном Предвечного леса, как и все-то, кто пошел за ним, поправ закон и слово Старших.
Стоит ли винить их, искавших иной жизни?
Калегорм и сам помнил, пусть и смутно, себя, молодого, желавшего… чего-то. И не отпускает ощущение, что, если бы ему удалось услышать зов своей души и понять, чего именно он желает, он не маялся бы ныне.
– Возможно, время и залечило бы раны, – продолжила Владычица с печалью. – И мой прадед простил бы своего непослушного сына, а тот – простил бы упрямого отца, как оно часто случается. Однако произошло то, что произошло. Низвергнутая тьма нашла новое воплощение, едва не прорвав завесу мира. Барьер был еще слаб, а тьмы… тьмы оставалось много… тогда на пути ее и встала дюжина храбрых.
А еще юных и отчаянных.
Тех, о ком стыдливо умалчивают семейные легенды. И разве что в сухих строках списков, посвященных судебным тяжбам, эти имена и сохранились.
– Тогда мой прадед, оскорбленный неуважением, которое, как ему казалось, проявили люди, не откликнулся на зов.
И двенадцать родов осиротели.
Впрочем…
…Неонис Светлоликая была изгнана из рода за деяния…
…Танлил Папоротник был изгнан…
…Мальбрик…
Был изгнан.
Один год.
И не дюжина их вовсе. Тринадцать. Но дюжина звучит интересней. Все ж и Первородные порой склонны к упрощению.
А свитки сохранились. Надо же, когда-то его удивило, что их так много за один-то период. Но удивления оказалось недостаточно, чтобы Калегорм начал поиски. Или хотя бы обратился с вопросами.
Город суетился, там, внизу.
Огни витрин.
И фонари.
Дороги, словно нити, на которые кто-то нанизал бусины машин. Привычная картина. И все же что-то изменилось…
– Они остались там, верно? – Калегорм положил руки на стекло, а затем, повинуясь престранному порыву, прижался к нему и лицом, дохнул, глядя, как по прозрачной стене расползается пятно его дыхания. Свидетельство того, что он еще жив.
Почему-то.
– Остались. Все, кто ушел. Они отдали свою силу, жизнь и кровь, чтобы не просто закрыть врата… Балеагар был известен как величайший Создатель…
Артефактор.
Люди называют таких артефакторами.
– Он как-то сумел связать тьму и свет воедино, ибо и то, и другое – часть мира… Знаю, что он обратился к Подгорным духам, и к иным… и многие откликнулись.
– Не Предвечный лес?
– Нет… мой прапрадед счел, что Предвечный лес заплатил высокую цену. И напомнил слова отречения. Тогда и сын его сказал, что отныне в тех землях детям Предвечного леса не рады. И что раз уж они полагают себя выше земных дел, то и не стоит в эти дела вмешиваться. Пока их не позовут.
Владычица замолчала.
Ненадолго.
– И его слово было услышано. Миром ли. Теми, кто стоит над миром. Главное, что мой дед и мой отец пытались попасть к… тому месту, но не смогли. Не знаю, как вышло, что мой внук сумел пересечь границу.
Вдох.
И выдох.
Между ними – удар сердца. Медленный и тягучий, будто кровь становится тяжелой. И это тоже признак… верный признак.
Впрочем, завещание давно написано.
А родные…
С семьей не сложилось. Возможно, правы те, кто говорит, что Калегорм уродился с искривленной душой. Возможно, просто не судьба.
Или характер виноват.
Характер у него тоже своеобразный.
Главное, что дела его давно приведены в порядок. Да и так… Он мог бы уйти и год тому, и пять, и десять. А он все медлит. Почему?
Калегорм и сам не знал.
– Теперь он выразил намерение связать жизнь с девушкой из рода, что поставлен был хранить творение Изгнанника. И ему нужна помощь.
– Это шанс?
Не для Калегорма. Он давно свои потратил.
– Да. Для Предвечного леса. То, что случилось, случилось давно и по нашим меркам, но… иные раны долго не зарастают. Мой прадед ушел к предкам вскоре после известия о смерти Балеагара… и его сын, младший брат, чье сердце разрывалось от боли, приказал забыть… вычеркнуть имена и саму память о тех, кто был виновен в расколе. Как ему казалось…
И воля была исполнена.
Ни песен.
Ни саг.
Пара строк в замшелых списках, интересных лишь весьма узким специалистам. Кажется, до Калегорма те списки судебных постановлений никто и не брал в руки.
– Он был молод. Ему казалось, что воли высочайшей достаточно. Но память не подчиняется воле, даже если это воля правителя. И каждая семья оплакивала потерю… и оплакивает по сей день. Ты сам знаешь, что любое древо время от времени теряет ветви.
И раны зарастают.
Но не все.
– Я должен помочь?
– Не должен. Это… не о долгах и взысканиях, друг мой, – не удержалась Владычица. – Это скорее о том, что…
Она замялась, не зная, как выразить.
– Эти имена справедливо будет вернуть, – произнес Калегорм, потерев грудь. – И воздать должное тем, кто заслуживает.
– И потому прошу…
– Я отправлюсь. – Он принял решение, и стало как-то легче… И даже отпечаток ладоней на стекле показался… смешным?
На двух распластавшихся пауков похоже. Хотя у пауков конечностей, несомненно, больше…
– Я отправлюсь и помогу твоему внуку. И этой девочке. А дальше будет видно. – Калегорм принял решение. – Но…
Просьба вполне уместна.
И не нарушает она ни писаных законов, ни обычаев. Наоборот, логично просить награду, только… почему слова даются так тяжело.
– Это платье шила моя прабабушка. Анлиль Свет Печали. Для двоих своих сыновей и их избранниц. Она вплела в шелк свои песни и пожелания счастливой жизни.
На снимке узоры были слегка размыты.
– И тот, кто разделит этот наряд с женщиной, всенепременно будет счастлив с нею… две души, как два древа, сплетутся кронами и корнями так, что ни одна буря в мире не повергнет их.
– Наряд достался твоему брату?
– Он старше. И он нашел ту, которая пришлась по сердцу.
Не только ему. Но… надо ли произносить слова, которые ничего не изменят в настоящем, а лишь изрядно осложнят будущее.
– Приказать я не смогу, – ответила Владычица. – Но… возможно… у тебя получится договориться. И если понадобится слово мое или содействие, то я окажу его. Любое…
Что ж, этого было достаточно.
И Калегорм кивнул. Потом вспомнил, что Владычица его не видит, и произнес:
– Я отправлюсь туда.
Утром?
Зачем ждать утра.
– Сейчас. – Он принял решение. – Только составлю записку для Канцелярии.
Он мысленно составил текст. Потом поморщился. Все же помощники, не говоря уже о секретарях, проблем со сном не имели и ныне им и наслаждались. Следовательно, печатать придется самому. А с техникой Калегорм не слишком-то ладил.
– …Полагаю, будет уместно сослаться на действующие обычаи и признать сделанное заявление соответствующим намерениям юноши в частности и интересам рода в целом?
– Когда ты так говоришь, я мало что понимаю.
– Это я так, вслух…
– Тогда не буду мешать. Я надеюсь, у тебя получится.
Вернуть платье в семью? И дать надежду, пусть не самому Калегорму, но его племянникам? Что поделаешь, если в роду Ясеня то и дело рождаются близнецы.
И брат будет благодарен.
Да, несомненно.
Он даже ощутил некоторый прилив вдохновения, впрочем, обычный – работать с бумагами Калегорм любил, пусть мало кто был в состоянии оценить изысканную вязь оборотов древнего языка бюрократии. Это же еще не значит, что не следует стараться.
Он и старался.
А распечатав текст, поставил свою подпись, затем извлек из тайника малую печать и коснулся, вложив толику силы.
Вот так.
Бросил взгляд на часы. И все же вынужден был разбудить помощника. Имперская канцелярия при посольстве начинает работать с восьми утра. И ждать так долго Калегорм не мог.
Его разрывала жажда деятельности.
Или свершений?
Или чего-то… чего-то хорошо позабытого, что он не отказался бы вспомнить.
– Отнесешь лично. Передашь… найдешь кому передать. А дальше пусть читают.
– А… вы куда? – В глазах помощника было удивление.
Немалое.
Едва ли не ужас.
– В Подкозельск, – милостиво ответил Калегорм. – Ненадолго… И да…
Адвокаты…
Или пока без них обойдется?
– В Подкозельск? – Помощник моргнул, просыпаясь окончательно. И скривился. Был он довольно молод, а потому порывист и слегка бестолков. Но в целом весьма перспективен. И последние пять лет Калегорм держал его рядом, чтобы было кому занять его место.
Потом…
– Машину вызвать? – Помощник все-таки зевнул, и широко.
– Машину? Не стоит. Я тропу открою.
Так будет быстрее.
А вещей у Калегорма немного. Так, родовой меч, лук и колчан – он не был уверен, что понадобится, но и оставлять оружие без присмотра не привык. Рюкзак с документами и бутылкой воды да сменой белья.
– Тропу? В Подкозельск? Это же сил уйдет… возмущения пойдут… и незамеченными не останутся. Как мне объяснять тропу?
– Сошлись на договор от тысяча пятьсот шестьдесят шестого года по человеческому исчислению, пункт третий второй части, о способах перемещения посольских лиц… В общем, поищи сам!
Помощник только и кивнул.
Недоумение на его лице сменялось откровенным удивлением.
– Да что вообще в этом Подкозельске?
– Смысл жизни. – Калегорм знал, что не поймут, но сказать хотелось.
Еще одно странное желание?
Почему бы и нет.
А тропа в нужном направлении открылась легко. Благо карту Калегорм глянул. К утру должен пройти. Или чуть позже.
Вряд ли промедление так уж критично.