Глава 41
Глава 41
Вовка нерешительно зашел и остановился у двери, не садясь на освободившийся стул, не приближаясь ко мне, просто стоял, как стоят люди, которые не знают, есть ли у них право вообще зайти.
- Анют, - попросила я, - можешь дать нам пару минут?
Аня посмотрела на Вовку так, будто перед ней стоял не друг детства, а какой-то новый Владимир, незнакомый, неизведанный. Как будто она прикидывала, стоит ли от этого человека ждать подвоха. А потом подмигнула мне, намекая на то, что если понадобится, она рядом, и вышла за дверь.
Некоторое время мы с Вовкой молчали. В академии вовсю кипела жизнь: слышался далекий звон колокола, приглашающий студентов к первой паре, звучали голоса в коридоре, чьи-то торопливые шаги по лестнице. Жизнь шла как обычно, как будто ничего не случилось. Наверное, для большинства студентов академии так оно и было.
- Садись, - предложила я.
Он сел на край стула, не откидываясь, как сидят на чужом и неудобном месте. Очки друга слегка сползли на кончик носа, и он поправил их машинально, видимо, привычка к контролю у Вовки все-таки осталась.
- Как ты? - осторожно поинтересовался он.
- Истощение, - я пожала плечами. - Говорят, через несколько дней встану.
- Хорошо, - кивнул Вовка. И было ясно, что он имеет в виду не то, что хорошо, что я скоро встану, хотя и это, разумеется, было неплохо, а что-то другое. Видимо, сейчас он почувствовал облегчение от того, что несмотря на все попытки его отца мне навредить, ничего непоправимого все же не произошло.
Я смотрела на некогда близкого друга так, словно сейчас передо мной был совсем другой человее. На пуговицу, застегнутую не в ту петлю, которую он так и не поправил с ночи. На темные круги под глазами.
- Вовка, - задала я вопрос, который мучил меня все это время, - ты знал, что он сделает?
- Нет, - торопливо отозвался Вовка, в глазах его мелькнул испуг. Очевидно было, что одна мысль о том, что я считаю его предателем, причиняет ему боль. - Про браслет не знал, Лиз. Он говорил, что будет только разговор. Что ты должна выбрать сама, добровольно, что он даст тебе такую возможность. - Друг растерянно потер виски и устало дернул головой. - Я верил ему, Лиз, это ведь мой отец, ну как я мог подумать... Я очень долго верил ему, потому что он умеет говорить правду, правда, как оказалось, ровно до того момента, когда правда перестает быть удобной.
- И потом?
- Потом я услышал, как он это говорит, то, о чем меня не предупреждал. - Вовка не смотрел на меня, смотрел куда-то в сторону, будто встретиться со мной взглядом было выше его сил. - Про браслет, про кровь хранителя, про то, что ему ничего не будет за твое похищение. И я понял, что все это время я видел и слышал что-то, чего не было на самом деле. Вымышленную идею про справедливость, про бастардов, которых обошли королевскими почестями, про то, что мать заслуживала лучшего. Все это правда, про мать правда, она правда заслуживала. Но то, что он собирался сделать с тобой, к справедливости не имело отношения.
Я молчала.
- Я должен был понять раньше, - с горечью признался друг. - Это не оправдание, конечно. Я привел тебя туда, предал. Он бы не нашел тебя без меня. Я не хотел, я всем сердцем не хотел тебя предавать, но вышло именно так...
- Ты это исправил, - возразила я. - Сразу, когда понял, что произошло.
- Недостаточно быстро.
- Вовка.
Он, наконец, посмотрел на меня.
- Ты пошел к Алексу, - осторожно начала я. - Ты знал, что это значит для тебя. Что тебя будут допрашивать, что Северин будет решать твою судьбу, что отца арестуют, и ты все равно пошел. Ты своей жизнью пожертвовал, чтобы меня спасти. И ты все еще считаешь, что этого недостаточно?
Что-то в его лице дрогнуло, словно я только что прыгнула ему с разбегу на больную мозоль.
- Я не знаю, что с ним будет, с отцом... - прошептал Вовка. - Выходит, я и его предал...
- Следователи разберутся, Вов, - вздохнула я. - Ты все сделал правильно. Он опасен.
- Он мой отец.
- Знаю.
- Он никогда меня не признавал официально. Я всю жизнь носил фамилию матери, как ты уже знаешь. Он появлялся раз в несколько лет, с разговорами про историческую справедливость, про кровь и право, про то, что когда-нибудь все изменится. - лицо Вовки тронула горькая полуулыбка. - Я верил, потому что хотел верить. Потому что если это правда, выходило, что у меня есть что-то, кроме фамилии матери и факультетского архивного пропуска.
- Фамилия матери - это не мало, - возразила я. - Ты носил ее всю жизнь и не сломался. Это что-нибудь да значит.
Друг смотрел на меня, не произнося ни слова. Как будто в этот момент они вдруг стали лишними, а тишина могла рассказать куда больше.
- Ты странная, Воронцова, - сказал он наконец.
- Знаю, - улыбнулась я.
- Нет, я имею в виду, в хорошем смысле.
- Знаю, - повторила я. - Вовка, что Северин решил?
- Под наблюдением до конца расследования. Академию не покидать, академических привилегий не лишают пока. - Он поправил очки. - Могло быть хуже.
- Могло, - согласилась я. - Могло быть и лучше. Но ты сам выбрал, что делать, когда это было важно. Это тоже могло быть иначе.
Он кивнул. Встал и застегнул пуговицу на жилетке. Поправил и ту, что не в ту петлю, механически, рефлекторно, как поправляют что-то, что всегда должно быть на месте.
- Я рад, что ты жива, - сказал он просто.
- Я тоже рада. Честно.
Когда Вовка ушел, я долго лежала и смотрела в потолок. Трещина в левом углу ветвилась и ветвилась, уходя куда-то за пределы видимого, и я думала о том, что в каждой истории есть люди, которые делают что-то ужасное, а потом делают что-то правильное, и непонятно, как с этим жить, и что, наверное, это и есть просто жизнь. Непростая, неудобная, без готовых ответов и правил.
За дверью послышались голоса: Аня что-то говорила Вовке в коридоре, спокойно и вполне по-дружески. Потом послышались шаги, дверь открылась, и появилась Аня с подносом.
- Целители велели есть, - сообщила она. - Я принесла кашу.
- Я тебя люблю, - сказала я. - А кашу как-то не очень.
- Знаю, - расхохоталась подруга. - Поэтому принесла еще и пирог.
Она устроилась на стуле, поставила поднос на край постели, и некоторое время мы просто сидели: она рассказывала про занятия, про профессора Раттенмайстера, который в отсутствие меня вызывал к доске кого попало и смотрел на отнюдь не впечатляющие результаты студентов с видом человека, убедившегося в правильности своего первоначального мнения о том, что все мы неучи и бездари. Я ела кашу и слушала, и это было так приятно, просто слушать про обычную жизнь, про занятия и профессоров, про то, как Аня поспорила с каким-то парнем с третьего курса по поводу техники огненного щита и, разумеется, оказалась права.
- Он сдался? - хихикнула я.
- После того, как я это наглядно продемонстрировала, - ответила Аня с достоинством. - Иногда нет другого способа.
- Мудро.
- Я стараюсь. - Она помолчала. - Лиза.
- Что?
- Я рада, что все так вышло. Не в смысле, конечно, что все это случилось, а в смысле... что закончилось так.
- Я тоже, - понимающе улыбнулась я.
- И про Морозова я ошибалась. Я уже говорила, но хочу сказать еще раз: ошибалась.
- Ты говорила уже, говорила, - засмеялась я.
- И еще раз скажу, на всякий случай. Просто чтобы было зафиксировано. Ошибалась!
- Зафиксировано, - со смехом подтвердила я.
Подруга улыбнулась и потянулась за вторым куском пирога. Я торопливо ухватила один из оставшихся. В первый раз за несколько недель я подумала о том, что хочу вернуться к занятиям. Что скучаю по библиотеке и даже, пожалуй, по профессору Раттенмайстеру с его "занятно".
Это, наверное, был хороший знак.
На третий день меня выпустили: официально, с записью в журнале лазарета и строгим наставлением от старшего целителя не перегружаться. Я вышла в коридор, вдохнула привычный академический воздух, пахнущий мелом и старым деревом, почувствовала легкий сквозняк из окна в конце коридора. Вот теперь это было похоже на нормальную жизнь.
Алекс ждал у дверей, стоял у стены с книгой, и я уже начинала думать, что в последнее время Морозов слишком много читает, книги буквально приросли к его рукам.
- Как ты? - заботливо поинтересовался он.
- Выпустили, - бодро выдохнула я. - Значит, нормально.
- Ешь больше, - посоветовал Алекс.
- Целители тоже так говорили.
- Они правы.
- Я знаю, - буркнула я. - Алекс.
- Мм?
- Пошли куда-нибудь. Только не в библиотеку, - я покосилась на книгу. - Просто погуляем.
Он закрыл книгу.
- Пошли.
Мы ходили по академии долго: по коридорам, по парку, где облетали последние листья и под ногами устилались разноцветным ковром. Говорили о разном: о том, что следствие идет, Бельский под стражей, имперские следователи работают. О том, что Северин дал нам неделю до возобновления занятий. О том, что отец Алекса все еще в столице, ждет вызова.
- Он написал мне, - рассказывал Алекс. - Длинное письмо. Про дело, про то, как все было. Про маму тоже. Немного.
- Как ты?
- Нормально, - пожал плечами Морозов. - Это хорошо, когда он пишет. Мы лучше разговариваем в письмах, чем вживую. Он тоже так думает, кажется.
- Это бывает. Хорошо, когда вообще есть с кем говорить...
- Да, пожалуй...
Парк закончился, мы вышли к воротам, постояли немного. Я с наслаждением вдохнула осенний воздух, запах прелых листьев. Потом мы пошли обратно, и я думала о том, что через несколько дней, как сообщил Морозов, мне придется предстать перед кем-то из приближенных императора, чтобы объяснить все, что произошло. И значит, предстоит для этого поехать в столицу. И что сейчас мне, пожалуй, не страшно. Страшно было тогда, когда я стояла перед Дверью Предела. А сейчас рядом был Алекс. И этого мне было вполне достаточно.