16. Молодец, Элли. Мо-ло-дец

— Котен, номер свой давай. И сколько пар у тебя сегодня?

Это первые слова после нашего поцелуя, который очень сильно напоминает прелюдию к жесткому сексу.

И как это я еще стою?

А, понятно, как.

Меня Рома по-прежнему держит за талию. И ладони его здоровенные очень даже круто лежат на животе, ненавязчиво так скользят по телу, подбираясь к груди, а брат его следит за этим пристально и пьяно, и у меня от одного его взгляда в глазах все темнеет и в животе все сжимается. Ох… Разбудили вы зверя, зверята…

— Не надо меня забирать, вы с ума сошли? — а это я в красках представила картину того, как меня братья забирают после института. И охренела. И в себя даже пришла. Немного. — Что обо мне подумают!

— Эй, Котен, ты нас стесняешься, что ли? — Ладони Ромы замирают как раз на груди. Потом медлят и все же ныряют в вырез проклятого платья. Охххх…

— Я не хочу, чтоб обо мне слухи ходили! Я здесь учусь вообще-то! И собираюсь учиться еще!

— Ну так в чем проблема? — пальцы находят соски сквозь тонкий лифчик пощипывают. Ох-ох…

— Не стройте из себя идиотов! — я злюсь, дергаюсь, пытаясь выпутаться из их лап.

Ромка не пускает, опять начинает целовать. Ему все эти игрушки на грани, похоже, очень нравятся, заводят. В любой момент может открыться дверь аудитории, может выйти преподавательница, да и в коридоре кто угодно появится… А ему от этого кайф.

А вот Дима серьезнее.

Он смотрит на меня внимательно. Кивает.

— Не хочешь, чтоб знали?

— Нет!

— Хорошо. — Он кивает. Все так же не улыбаясь. — Понимаю. Но ты же понимаешь, что ты — наша? Да?

Руки на груди замирают. А затем сковывают, словно запеленывают, туго-туго, прижимают к твердой груди.

Губы на шее. Опять. Рома хрипит тихо между поцелуями:

— Наша. Наша ты, Котен…

А я все вспоминаю тех мальчиков, не особенно уверенных и пытающихся прыгать вокруг меня, в Анапе, после нашей первой случайной ночи, моего долга, взятого ими в полном объеме. И сравниваю их с этими мужчинами. Не парнями, мужчинами. Уверенными и даже жесткими.

Они не спрашивают. Они ставят в известность.

И это пугает. И заводит.

И злит.

Потому что я никогда не была чьей-то. Всегда только своей. Собственной. И такая уверенность, такое желание присвоить напрягает.

Но в то же время я прекрасно понимаю, что сейчас не время и не место с ними скандалить. Отстаивать свою собственность. К тому же, учитывая что они творили со мной сегодня всю ночь, это очень спорный вопрос. Чья я собственность.

Поэтому только выдыхаю.

— Давайте потом поговорим. Я сегодня до пяти здесь буду. А потом в общагу пойду. Отдохну.

— С нами отдохнешь, — постановляет Дима.

— С вами я не отдохну!

— Это да, Котен, это да… — опять шепчет Ромка, возобновляя свое мурлыкающее разрушительное воздействие, ни дать ни взять — тигр, уламывающий самку на спаривание. И в любой момент готовый прихватить за холку.

Если вдруг брыкаться начнет.

— Вот именно! У меня уроки! У меня коллоквиум!

Это слово вызывает напряжение мыслительной деятельности на лице Димы и, наверняка, Ромы, потому что он даже целовать прекращает.

— Ладно. — Подумав, говорит Дима, — номер давай. И не вздумай неправильный назвать.

Я говорю номер телефона, он тут же делает дозвон. В кармане у меня вибрирует.

— Вечером мы заедем.

— Но я…

— Мы заедем. Поговорим. Просто поговорим.

— Или непросто… — опять мурлыкает Рома, оставляет напоследок смачный поцелуй на шее, Дима наклоняется в этот момент и коротко касается губами моих губ. А потом они меня очень быстро оглаживают, приводя в порядок платье и волосы, и открывают дверь в аудиторию.

Все это занимает от силы минуты три-четыре, наверно.

Я захожу в кабинет, опускаю глаза и быстро иду к своему месту.

Меня провожают взглядами.

Но преподавательница никак не комментирует, продолжает лекцию.

Я сажусь за стол и выдыхаю, стараясь усмирить бешено колотящееся сердце.

— Не знаешь их, значит? — ехидно спрашивает Тата, усмехаясь.

— Эээ… Понимаешь…

— У тебя засос на шее, — прерывает она мое блеяние.

Я охаю и хватаюсь за пострадавшее место.

Ромка, гад! Зверята, гады!

Тата смотрит на меня снисходительно, а потом копается в своей сумке, выуживает черный платок с черепами:

— На.

— Спасибо.

Я быстро повязываю на шею платок, стараясь не думать о том, насколько ненормально я теперь выгляжу — в платьишке в цветочек, мартенсах, платке с черепами на шее. И с горящими возбужденно щеками, всклокоченными волосами и бешеным взглядом.

Да, скромница. Самая скромная студентка факультета. Да.

Молодец, Элли.

Мо-ло-дец.

Я понимаю, что разговора не избежать, Тата явно обиделась, что я ей соврала. Но и говорить все тоже не могу. Просто не имею права. Зачем подставлять ее? И самой подставляться?

Надо что-то придумать, какую-то легенду.

Но никакой легенды не придумывается.

В голове шум и ступор.

Грудь, заласканная Ромкой, побаливает, сердце все никак не уймется. Руки дрожат.

Ладно. Все решим. Ладно.

На перемене Тата молча встает и идет к выходу. Обиделась.

Мне совсем не хочется, чтоб она обижалась, она мне безотчетно нравится.

В ней чувствуется какая-то цельность, порядочность и в то же время уязвимость.

За всеми ее татуировками, внешним видом оторвы, я вижу нежную девочку, которую легко обидеть.

Легко обмануть ее доверие. Я по сравнению с ней — мамонт толстокожий.

Не могу этого объяснить. Не понимаю сама, как это чувствуется. Но это есть.

— Тата!

Она не реагирует, топает себе к выходу. Я догоняю, по пути обходя ловушки в виде любопытствующих, интересующихся, откуда я знакома со Зверятами, которых тут, оказывается, все знают, и даже первый, казалось бы еще наивный и незамутнённый курс.

Никому не отвечаю, бегу за Татой.

— Тата!

Хватаю ее за локоть и тащу в сторону туалетов. Насильно практически.

Надо сказать, что сопротивляется она чисто для вида.

Закрываемся, поворачиваюсь и выдыхаю.

Она стоит, демонстративно сложив руки на груди. Смотрит.

И я понимаю.

Не буду обманывать.

Все, как есть скажу.

Верней, не все. Но правду.

— Тата! Не злись, пожалуйста! Я их не очень хорошо знаю.

— Но знаешь! Зачем врала?

— Я не врала! Я недоговаривала! Я на тот момент их и не знала! Вчера вечером познакомились! На концерте!

Она сужает глаза.

— Я тебя не видела там.

— Да потому что я не успела толком посмотреть! Только официальную часть! А потом они меня поймали, ну и…

— Что??? — у Таты глаза на лоб лезут, и это даже не фигурально выражаясь! — Погоди, погоди! Ты чего??? Ты..???

Я молчу. Глаза опускаю. Виновато. И даже не играю в этот момент. Потому что сама от себя охреневаю. Реально.

Слышу со стороны, как это звучит, как это вообще воспринимается…

И охреневаю.

— Так… — Тата опускает руки, убирая позу закрытости, оглядывается, словно выискивая подслушивающих, потом решительно открывает дверь и тащит меня прочь.

Я не сопротивляюсь.

Ну да, туалет — не самое хорошее место для разговоров по душам.

А то, что он нам предстоит, я не сомневаюсь.

И готовлюсь мысленно.