25. К чему приводит распитие спиртных напитков на свежем воздухе

— Ну что, больно?

— Неприятно.

— Так тебе и надо!

— Ничего не надо!

— Надо! Костик, жги!

— Так, Татка, ты сейчас выйдешь отсюда, пьянь! Я вообще зря вас пустил. Мне Боец откусит башку!

— Кооостик, ну ты такой хороший…

— Костя! Не отвлекайся, пожалуйста! Татка, сядь на диванчик!

— Командирша, бл*!

Но, после этого, Татка, слава Богу, успокаивается и приземляется на продавленный кожаный диванчик, помнящий, еще, наверно, Сталина.

Вообще антураж тату-салона классный. Я не новичок, парочка татушек уже имеется, правда, не на самых видных местах, но в таком салоне впервые.

Брутальный, с какими-то, чисто мужскими, приблудами, в виде развешанных по стенам мечей, шлемов, касок, черепов животных, и прочей атрибутики крутых мачо.

А вот кресло медицинское. Белое, и все инструменты стерильные.

Костик, невысокий, щуплый, весь забитый цветными рисунками парень с ухватками профессионала, не особо нам рад, учитывая позднее время, но Татка на жоре настойчива и нагла. И совершенно непрошибаема.

Мы заваливаемся к нему в частный дом, по совместительству — тату-студию, после двухчасового сидения на лавочке у моста, полностью выяснившие отношения, весело ржущие и довольные.

Чем-то наше веселье напоминает истерику, но плевать.

Мы хотим одинаковые татушки. Крылья на руках.

Правда, у Татки одна рука забита вплоть до кисти, но другая свободна. И место еще есть.

Конечно, на пьяную лавку бить тату — плохая идея, и Костик пытается нас в этом убедить, но ему не удается. Похоже, он к Татке дышит неровно, поэтому отказать не может.

И вот мы сидим, вернее, я сижу, морщась от боли, а Татка прыгает вокруг, издеваясь надо мной за свой срыв с братом. Как будто, я виновата в том, что она — такая ненормальная!

Как будто я его сначала приманивала, приманивала, бегала за ним, хотела, а потом вот так вот все похерила!

И хоть убеждала я ее, что это все глупость несусветная, и что ее проблема яйца выеденного не стоит, но Татка — упрямая коза. И капать ей на мозг надо постепенно.

Наш недавний разговор по душам был первым шагом.

Я морщусь от боли, кошусь на Татку, прикорнувшую на диване, и думаю о том, какая же она все-таки дурочка. Ничего толком не видевшая, наивная и простая.

Как ее легко обмануть.

Эта сука так и сделала. Вот точно.

Закрываю глаза, потому что Костик подбирается к внутренней поверхности руки, где тонкая кожа и особенно болезненно.

И, чтоб отвлечься, перебираю в памяти наш разговор.

Надо, сказать, Татка меня удивила.

Влюбиться в собственного, пусть и сводного, брата… Ну, такое себе. Немного попахивает инцестом. Развратом.

Хотя, кто бы говорил, девочка Элли, спящая сразу с двумя Зверями, вот кто бы говорил!

Вот только, я-то, конечно, сплю, но насчет любви еще подумала бы. Может, это и любовь, хотя не слышала о таком, чтоб сразу двоих любить, учитывая, что они только внешне одинаковые, а по сути — разные совершенно. Но все равно у меня как-то все на лайте.

У Татки — другое. У Татки — боль.

И это так сильно чувствовалось, так остро.

— Я его с четырнадцати люблю, понимаешь? Еще до гибели родителей началось. — Татка смотрит перед собой, отхлебывает из бутылки, даже не морщится уже. Передает мне. Я экономненько. Во-первых, жаль такой эликсир, да из горла, а во-вторых, кто-то в нашем герлз-бэнде должен оставаться трезвым.

— Тат… Ну вот прям так сразу и любовь… Он все же брат, просто, наверно, самый крутой мужик в твоем окружении. Вот и влипла. Это первая влюбленность, знаешь, типа как маленькие девочки в пап влюбляются. И к мамам ревнуют… Как-то эта хрень даже называется, не помню… Ну, короче, это возрастное, проходит…

Татка косится на меня, презрительно оттопыривает губу в ответ на мои псевдонаучные и псевдо умные рассуждения.

— Думаешь, я не пыталась? Думаешь, я не читала про это? Думаешь, я сама… Хочу? Да у нас с ним даже отчества одинаковые, блин!!! Я его отца искренне своим папой считаю!!! Я, когда поняла, чуть вены не порезала! Думала, что все, конец! Извращенка долбанная!

— Тат…

— Я боролась, понимаешь? Я старалась! А потом… Папа и мама…

Она прервалась, хлебнула еще. Я только сжала ладошку, поддерживая. Она не спрашивала про мою семью. И я не могла ей сказать, что понимаю ее, как никто. Хотя… Пожалуй, нет. Не понимаю.

У меня ничего внезапно не случилось.

И маму свою я помню нормальной только в самом раннем детстве. Когда обнимала, целовала и рассказывала сказку про Элли и дорогу из желтого кирпича.

Поэтому осознать, каково это — вот так внезапно оказаться без семьи, без любящих папы и мамы… Нет, я не могу этого.

Но Татке и не требуется. Она говорит, говорит, говорит, просто потому, что ей надо.

Выговаривается.

А я слушаю. Это все, чем могу помочь.

— Он ведь… Ты понимаешь, он ведь на меня внимания обращал не больше, чем на кошку! Ну сижу в его доме, ну что-то мяукаю… И ладно! У него тогда бизнес попер. И он на неделе мог пару раз дома появиться — и все. Я после похорон, когда немного в себя пришла, поняла, что нифига это у меня не прошло. Все вернулось. И тогда решила действовать. Дура такая… Стала его утром караулить, готовить завтрак, обнимать-целовать. А он, как скала. Буркнет что-то и все. Ушел. Да его друзья больше внимания проявляли! Один даже как-то ухаживать собрался! Но этот гад все на корню глушил. И у меня даже возможности не было переключиться, понимаешь? Учеба, дом, музыка, танцы. А дома — он. И я спать не могла, потому что он в соседней комнате. Не помню, сколько раз ловила себя на том, что уже к двери его иду! Ночью! Прикинь, дура какая? А он во мне только сестру, только сестру! И плевать, что не родные.

— А поговорить?

Татка грустно усмехнулась. Она уже успела протрезветь, поплакать, когда мы с ней выясняли, что я к ее брату не лезла и вообще никаких на него видов не имею, и то, что она увидела, это неловкий, но абсолютно рабочий процесс. И теперь опять стремительно надиралась. Потому что так явно было легче говорить.

— Я поговорила. Сказала все. А он — послал. Сказал, что мы — родственники, что он — мой брат… И все.

Она достала сигарету, предложила мне, прикурила. Кивнула на тлеющий огонек.

— Начала после выпускного. И волосы тогда же отрезала. И татухи набила. И пирсинг сделала. И в институт отказалась поступать.

— Почему?

— А просто так. Потому что он хотел, чтоб я поступила. И хотел, чтоб я по-прежнему оставалась его милой сестренкой — домашней девочкой. А я не хотела.

Она помолчала.

— Он меня после выпускного поцеловал. Сам. Знаешь, так… По-взрослому. Как женщину свою. И я этого так и не могу забыть. А теперь и не смогу уже.

— Да блин… И что? После этого?

— А ничего… — грустно усмехнулась Татка, — заднюю дал. Типа, мы родственники, я молодая и глупая, это все ошибка…

— Блин…

— Ага… Я тогда вызверилась. И с катушек слетела. Гуляла, как проклятая, весь год. Хотела забыть его. Хотела с другим переспать, назло.

— Ну, это ты…

— Ну да. Даже этого не смогла. Дура.

— Зато во всем есть плюс, — улыбнулась я, отбирая у нее бутылку и делая хороший такой глоток, — ты выглядишь офигенно!

— Ага, — уныло кивнула она, — только толку никакого. Он не смотрит. И всех других от меня отгоняет. И в городе обо мне уже слава. Чего ты думаешь, я тут сижу? Потому что, стоит в любом баре появиться, меня сразу же этому гаду вложат. И он приедет. И, если кого рядом со мной засечет, будет плохо.

— Такой ревнивый…

— Такой дурак! Но все. Теперь все.

— Слушай… А у вас после этого поцелуя… Ничего не было? — осторожно спросила я, потому что что-то в поведении босса навело на такую мысль. Да и Татка явно чего-то скрывала.

— Было. Мы чуть не переспали.

— Ого!

— Ни «ого», — передразнила она, — чуть-чуть не считается. Мы тогда поругались, я пришла к нему датая, а он неожиданно… Ну, короче, все завертелось, мы в гостиной на диване, он меня целует, рычит, как зверь дикий, представляешь? И все прям к тому идет, у меня голова отключилась нафиг! Только и билось, что все, что хочу-хочу-хочу! А потом ему позвонили, что-то там на работе случилось. И он свалил. Но сказал, дождаться.

— А ты? Пришла в себя? Решила не дожидаться?

— Да ты чего? — рассмеялась она, — прямо я так и ушла бы! После всех лет, что вокруг него прыгала! Нееее… Там все гораааздо интересней было…

Машинка прекращает жужжать, я вздрагиваю и открываю глаза.

Костик меняет краску, я смотрю на Татку, уже мирно спящую на диване.

— Ее укрыть бы, — шепчу мастеру.

Он кивает и укутывает Татку пледом.

Я смотрю на ее невинное во сне, детское лицо и думаю о том, что босс все же редкостный долболоб, раз мучает такую девочку.

И сам, похоже, мучается.

Хотя, как я понимаю, трахать посторонних баб ему это дело не мешает.

Мужики, что с них, скотов, возьмешь…

Мысли плавно перетекают в сторону моих Зверят. Тоже еще разбираться надо.

Получила ты, Элли, проблемы на свою голову.

А так хотелось жить тихо-мирно. Незаметно.

Ага. Не с твоим мудацким счастьем.