Глава 13
24 декабря. Утро. Сосновка
Просыпаюсь с ощущением, что мир перевернулся. И это не метафора, я правда лежу как-то странно, свесив голову с кровати, а ноги закутаны в плед так, что напоминают кокон. Видимо, ночью я превращалась в бабочку. Или в идиотку, второе более вероятно.
Голова болит несильно, но неприятно. Вчерашний самогон дяди Мити оказался коварным: пьется легко, а утром напоминает о себе звоном в висках и привкусом чего-то отвратного во рту.
Но настроение… О, настроение просто чудесное. Я не злюсь на себя за вчерашнюю глупость. Не терзаюсь самокопанием. Не строю планов по переезду в Сибирь под чужим именем. Нет, у меня другие планы.
Я буду завтракать. С Женей. Вместе.
Сажусь на кровати, вытаскиваю ноги из-под пледа и торжественно объявляю пустой комнате:
– Татьяна Романовна, ты на данный момент официально прекращаешь паниковать и начинаешь действовать!
Генрих, будь он здесь, наверняка закатил бы глаза. Но Генриха нет, он остался в Москве охранять мою квартиру от пыли и одиночества. Зато есть печка, которая смотрит на меня красными угольками, и солнце за окном, которое светит так ярко, что снег сверкает, как бриллианты в витрине ювелирного магазина.
Быстро умываюсь ледяной водой, которая бодрит лучше кофе. Чищу зубы, расчесываю волосы, натягиваю джинсы и свитер. В зеркале отражается вполне приличная женщина с румянцем на щеках и блеском в глазах. Или это остатки вчерашнего самогона? Неважно. Главное, что я выгляжу как человек, который знает, что делает.
А я приготовлю завтрак. Настоящий, вкусный завтрак, от которого у любого мужчины потекут слюнки. Правда, в доме Михалны особых деликатесов нет, я видела только в подполе закатанные соленья. Но это для завтрака не годится.
Значит, идем в магазин.
Надеваю пуховик, ботинки, шапку. Выхожу на крыльцо и сразу натыкаюсь взглядом на дом напротив. Окна закрыты шторами, но из трубы идет дым. Женя дома, наверное, тоже завтракает или думает обо мне. Или проклинает тот день, когда согласился помочь городской дуре с машиной.
– Доброе утро, Жень, – говорю в сторону его дома. – Скоро увидимся.
Мне, конечно, никто не отвечает, но я представляю, что он меня слышит. Иду по деревне, и солнце слепит глаза, снег под ногами весело скрипит, воздух такой чистый, что хочется дышать полной грудью.
Красота! И тишина, только где-то вдалеке лает собака, да скрипят качели на детской площадке.
– Ме-е-е!
Оборачиваюсь. За мной семенит Маруська. Коза смотрит с выражением лица… то есть морды, которое можно описать как «я все знаю, но не скажу».
– Привет, Марусь, – здороваюсь я с ней. – Тоже в магазин?
– Ме-е-е! – отвечает она и продолжает идти рядом.
– Понимаешь, – объясняю я ей по дороге, – я вчера накосячила, сказала глупость. Теперь я хочу исправиться. Думаешь, завтрак поможет?
Коза останавливается, задумчиво что-то жует и кивает. Или мне показалось? В любом случае принимаю это как одобрение.
– Спасибо за поддержку. Ты единственная, кто меня понимает. Кроме дяди Мити, но он мужик, а мужикам солидарность неведома.
Маруська согласно мычит.
Магазин – это бревенчатый дом с вывеской «Продукты» и ступеньками, посыпанными песком. Внутри пахнет хлебом, колбасой и еще чем-то домашним. За прилавком стоит круглолицая женщина неопределенного возраста с внимательными глазами и улыбкой, которая сегодня какая-то… странная.
– Доброе утро, – бодро говорю.
– Доброе утро, – отвечает женщина и смотрит на меня так, будто я пришла покупать не хлеб, а динамит. – Как спалось, дорогая?
В ее голосе что-то есть. Что-то такое, что заставляет меня насторожиться.
– Спасибо, хорошо. А у вас есть что-нибудь вкусненькое? На завтрак?
– А-а-а, завтрак, – тянет женщина и кивает с таким видом, будто я сказала кодовое слово. – Завтрак, конечно. Для кого же завтрак-то?
– Для… для себя, – отвечаю, чувствуя, как краснеют щеки.
– Для себя, – эхом повторяет. – Одной?
Господи, что за допрос?
– Ну, может, еще для кого-то, – бормочу.
– А-а-а, – женщина кивает с видом человека, получившего долгожданное подтверждение своих подозрений. – Для кого-то. Понятно.
Она поворачивается к полкам и начинает что-то искать, напевая себе под нос. Я стою и чувствую себя как на допросе в ФБР.
– У меня есть домашняя колбаса, – говорит она, не оборачиваясь. – Митя вчера принес. Сказал, что вы с ним… беседовали.
О нет. ОН ЕЙ ВСЕ РАССКАЗАЛ!
– Да, беседовали, – подтверждаю, стараясь говорить как можно нейтральнее.
– А еще у меня есть козий сыр, – продолжает Люся. – Марусино молочко. Вчера Женька принес. Правда, он какой-то странный был. Весь красный, будто из бани.
Все. Точно. Она знает. Они все знают.
– Из бани?
– Ну да, – Люся оборачивается ко мне с банкой огурцов в руках и подмигивает. – А ты, дорогая, вчера тоже была красная, когда шла домой. После баньки-то.
Я хочу провалиться сквозь землю. Или стать невидимкой. Или просто исчезнуть в облаке дыма, как злой волшебник в сказке.
– Да, баня… очень жаркая была, – бормочу.
– Еще бы, – хмыкает Люся. – С таким-то банщиком. Женя у нас мастер на все руки. И печку хорошо топит, и парит отлично, и…
– И сыр! – отчаянно перебиваю. – Мне нужен сыр! И колбаса! И что у вас там еще есть вкусного!
Женщина смеется – добродушно, но с хитринкой.
– Хорошо, хорошо. Не переживай так. Мы же не сплетницы какие-нибудь. Просто… радуемся за Женьку. Он хороший парень, заслуживает счастья.
Покупаю колбасу, сыр, свежий хлеб, масло и банку меда, яйца. Люся все упаковывает в пакет и говорит на прощание:
– Готовь вкусно, дорогая. А то мужики вечно голодные, а голодный мужик – злой мужик.
Выхожу из магазина с горящими щеками и пакетом еды. Маруська ждет меня у крыльца.
– Знаешь что, Марусь? – говорю я ей, пока мы идем обратно. – Оказывается, в деревне секретов не бывает. Вчера я думала, что только ты все видела, а оказывается, половина Сосновки в курсе.
– Ме-е-е, – соглашается коза.
– И что мне теперь делать? Переезжать в другую деревню? Менять имя?
Маруська останавливается, поворачивает ко мне морду и смотрит так серьезно, что я невольно тоже останавливаюсь.
– Ме-е-е-ет, – строго говорит она.
– Что значит «нет»? – спрашиваю. – Ты считаешь, мне не нужно никуда переезжать?
Коза кивает. Или мне кажется.
– А что надо?
Маруська поворачивается в сторону дома Жени и упрямо идет туда. Потом оглядывается на меня.
– Понятно, – вздыхаю. – Идти мириться. Спасибо за совет, доктор Фрейд с рогами.
Дома быстро готовлю завтрак. Благо у Михалны есть не только печь, но и газовая плита – видимо, дань современности. Жарю яичницу с колбасой, нарезаю сыр, хлеб, открываю мед. Накрываю на стол на двоих.
Потом смотрю на себя в зеркало: волосы растрепаны, щеки розовые, в глазах что-то новое. Решимость? Или просто отчаяние?
Достаю губную помаду. Единственную, которую взяла с собой, – ярко-красную. Крашу губы и сразу становлюсь увереннее. Красная помада – это как боевая раскраска. Или как флаг перемирия. Смотря как посмотреть.
Выхожу и иду к соседскому дому. Солнце слепит, снег скрипит, сердце колотится как бешеное. Маруська провожает меня до калитки и мекает что-то ободряющее.
– Спасибо, подружка. Жди новостей.
Подхожу к двери, поднимаю руку, чтобы постучать. И замираю. А что, если он не откроет? Что, если он скажет, чтобы я убиралась? Что, если…
– Хватит! – говорю я себе вслух. – Я взрослая женщина. Я пережила развод родителей, бывшего начальника-психопата и бывшего парня. Переживу и это.
Вдох-выдох.
– Женя? Это я, Таня. Можно войти? – стучу в дверь. Тишина. Потом шаги. Тяжелые, медленные.
Дверь открывается. На пороге стоит Евгений, растрепанный, в домашней рубашке, и в его глазах читается что угодно, кроме радости от моего визита.
– Привет, – говорю, стараясь улыбнуться. – Я завтрак приготовила. Хочешь… хочешь позавтракать со мной?
Он молчит. Смотрит на меня, на мои накрашенные губы, разглядывает лицо.
– Женя, – продолжаю, чувствуя, как дрожит голос, – я хочу поговорить. Объясниться. Пожалуйста.
Он стоит в дверях как статуя. Молчит. И я понимаю, что сейчас решается все. Либо он меня простит, либо… либо мне действительно придется ехать в другую деревню изучать колорит.
– Пожалуйста, – повторяю я еще тише. – Дай мне шанс все исправить.
Никогда ни у кого не просила второй шанс, повода не было. А тут повод железобетонный!