Глава 14

24 декабря. Утро. Дом Михалны

Я сижу за столом, смотрю на яичницу, которая пахнет как дома. Как мамины завтраки в детстве. Как то, чего у меня не было уже очень давно. И злюсь на себя за то, что пришел.

Когда она постучала в дверь, я хотел не открывать. Сидеть в своей комнате, как раненый зверь в берлоге, и зализывать раны. Но я услышал ее дрожащий и неуверенный голос, понял, что не смогу. Не смогу оставить Татьяну стоять на морозе.

Проклятье.

– Ешь, пока не остыло, – Таня суетится вокруг стола. Ставит передо мной тарелку, наливает чай в кружку с надписью «Лучший рыбак», непонятно, откуда такая у Михалны.

Молчу. Беру вилку, втыкаю в кусок яичницы. Жую. Вкусно. Слишком вкусно для моего сегодняшнего настроения.

– Женя, – начинает она, садясь напротив, – мне нужно…

– Не надо, – перебиваю ее. – Ешь.

– Но я хочу объяснить…

– Таня, – смотрю на нее в упор. – Ешь завтрак. Молча.

Она замолкает, берет бутерброд с сыром, откусывает крошечный кусочек. Жует быстро, вижу, как дрожат ее пальцы, как она прикусывает нижнюю губу – привычка, которую я уже запомнил.

И снова злюсь. На нее. На себя. На эту ситуацию. Потому что прощать ее – глупо. А не прощать – больно.

Завтракаем в тишине. Таня изредка поднимает на меня глаза, пытается что-то сказать, но я качаю головой. Не сейчас. Может быть, никогда.

Я знаю, что будет дальше. Она извинится, скажет, что имела в виду не то, что была в шоке, в панике. Я прощу, потому что уже простил, еще вчера вечером, когда злость прошла и остались только обида и тоска. Мы помиримся. Может быть, даже еще раз переспим.

А потом она соберет вещи и уедет. Было у меня уже такое. И женщина была, которая тоже извинялась в последний день. Говорила, что любит меня, что ей больно уезжать. А потом села в свою машину и укатила, даже не обернувшись.

– Женя, – тихо говорит Таня, – пожалуйста, дай мне сказать. То, что я вчера…

– Сказала правду? – вилка звенит о тарелку. – Что тебе было бы хорошо с кем угодно?

– Нет! Это неправда! Я была в шоке, я… – вздрагивает, как от удара.

– В шоке, – зло усмехаюсь. – Понятно. А от чего шок? От того, что дала деревенскому мужику? Да еще который младше? Не ожидала, что может быть хорошо?

– Прекрати! – глаза блестят, Таня готова заплакать. – Ты все неправильно понимаешь!

– Правильно понимаю, – откидываюсь на спинку стула, скрещиваю руки на груди. – Ты приехала сюда писать статьи про «аутентичную деревню». Познакомилась с местным колоритом. А скоро уедешь обратно в Москву и будешь рассказывать подружкам, какой у тебя был «экзотический» отпуск.

Таня молчит. Смотрит в тарелку, и по ее щеке катится слеза. А у меня от этого сжимается сердце. Черт, да что со мной не так? Почему я не могу оставаться равнодушным к ее слезам?

– Вчера, – тихо говорит она, не поднимая головы, – было самое прекрасное, что было в моей жизни.

– Ага. С кем угодно было бы прекрасно.

– Нет! – Таня резко поднимает голову, ее глаза сверкают. – Не с кем угодно! Именно с тобой! Потому что это был ты, Женя, понимаешь? Ты!

В голосе столько боли, что у меня перехватывает дыхание.

– Я запаниковала, – продолжает, и слова льются потоком. – Потому что поняла, что у меня такого никогда не было. Такого, как ты. Не было никогда такого мужчины, который так бы смотрел на меня, который так заботился бы, ты как киношный персонаж, слишком идеальный, красивый, говоришь то, что нужно и когда нужно, не льешь воду. Целуешь так, что ноги подкашиваются, и ты, оказывается, не из кино или романа, ты… ты реален. И это напугало меня до смерти, потому что…

– Потому что я не соответствую твоим стандартам? – перебиваю. – Слишком молод, и выходит, что нереально хорош?

– Да, да, потому что ты слишком хорош для меня! – Таня почти кричит. – Я привыкла к мужчинам, которые постоянно меня критикуют, указывают, что мне нужно исправить. А ты… ты принимаешь меня такой, какая я есть. И я не знаю, что с этим делать, как к этому относиться и как в это верить.

Молчу. Смотрю на нее. На растрепанные волосы, на красные от слез глаза, на дрожащие губы.

– Но рано или поздно ты поймешь, что я того не стою, я старше, у меня куча комплексов, у меня мало друзей, я не люблю людей, потому что они делают больно, – шепчет она. – И тогда…

– Замолчи, – резко перебиваю.

Таня вздрагивает.

– Замолчи со своими комплексами, – повторяю. – Думаешь, ты одна боишься? Думаешь, мне легко?

Встаю из-за стола, хожу по комнате. Руки чешутся что-нибудь сделать – дрова колоть, гвозди забивать, что угодно, лишь бы не стоять и не говорить об этом.

– У меня была девушка, – говорю, не глядя на нее. – Из города, как ты. Приехала на месяц, осталась на полгода. Говорила, что любит меня, что хочет здесь остаться. А потом собрала вещи и свалила. Сказала: «Жень, ты хороший, но жизни здесь нет».

Поворачиваюсь к Тане. Она сидит неподвижно, слушает.

– Три года назад это было. Я думал – все, больше никого. Зачем? Чтобы опять привыкнуть, а потом смотреть, как уезжают?

– Женя…

– А потом приехала ты, – продолжаю. – Злая, растрепанная, орущая на свою машину. И я понял, что все – пропал. Потому что ты не такая, как та девушка. Ты настоящая. Ты не играешь в деревенскую романтику, ты просто… есть.

Подхожу к ней ближе.

– И вчера в бане я понял, что готов рискнуть. Еще раз. С тобой.

Таня смотрит снизу вверх, губы приоткрыты.

– А потом ты сказала эту фразу, – мой голос становится жестче. – И я понял, что для тебя это было просто… развлечение.

– Нет! – девушка вскакивает с места, хватает меня за рукава рубашки. – Женя, нет! Это не развлечение! Это совсем не так!

Смотрю в ее глаза. Вижу отчаяние, боль, правду. И понимаю – она не врет.

– Но что дальше? – спрашиваю тихо. – Ты уедешь. Завтра, послезавтра, через неделю. Твоя работа в Москве, твоя жизнь там.

– А что, если не уеду?

– Что? – мир словно останавливается.

– Что, если я… захочу остаться? – Татьяна стоит очень близко, я чувствую тепло ее тела.

– Таня… – начинаю, но она перебивает.

– Что мешает нам быть счастливыми здесь и сейчас? – в голосе слышится отчаяние. – Почему мы должны думать о том, что будет завтра? Может, завтра наступит конец света. Может, завтра меня собьет автобус. Но сегодня мы здесь, вместе, и я…

Она тянется ко мне, встает на цыпочки.

– И я хочу тебя, – шепчет она. – Хочу сейчас, здесь, всегда.

И я срываюсь. Целую ее жадно, грубо, как вчера в бане. Она отвечает, впивается в меня пальцами, и весь мир сужается до ее губ, дыхания, тела, которое прижимается ко мне. Кружка с чаем летит на пол и со звоном разбивается, но мне все равно. Подхватываю Таню на руки, она обхватывает меня ногами за пояс, не прерывая поцелуя.

– Женя, – задыхается она.

Сдвигаю со стола тарелки, они с грохотом падают. Сажаю ее на столешницу, она тут же начинает торопливо и неловко расстегивать мою рубашку.

– Боже, как я хочу тебя, – шепчет, целуя мою шею. – Вчера, после того как ты ушел, я думала только о тебе…

Стягиваю с нее свитер, целую плечи, ключицы. Кожа горячая, пахнет духами, возбуждением, желанием. Расстегиваю ее джинсы, стягиваю их вместе с бельем. Она помогает, извивается.

– Подожди, – шепчу, расстегивая свои джинсы. – Я хочу смотреть на тебя.

Татьяна сидит на столе обнаженная, волосы растрепаны, губы припухли от поцелуев. Прекрасная. Только моя.

– Красивая, – Таня краснеет, пытается прикрыться руками.

– Не закрывайся, – прошу. – Ты самая красивая женщина из всех, кого я видел.

Медленно вхожу в нее, чувствую, как она принимает меня, горячая и тесная, вскрикивает и запрокидывает голову.

– Да, – шепчет она. – Да, Женя…

Двигаюсь, сначала медленно, потом быстрее. Она подается мне навстречу, обхватывает ногами, царапает спину ногтями.

– Не останавливайся, – просит. – Пожалуйста, не останавливайся…

И я не останавливаюсь. Мы движемся вместе, забыв обо всем – о вчерашней ссоре, о завтрашних проблемах, о разбитой посуде под ногами. Есть только мы, только это ощущение полноты, близости, правильности всего происходящего.

Когда она кончает, то выкрикивает мое имя так громко, что, наверное, слышно на другом конце деревни. А мне все равно. Пусть слышат. Пусть знают, что она моя.

Кончаю следом, зарываюсь лицом ей в шею, кусаю нежную кожу. Она гладит меня по волосам, шепчет что-то нежное, и я понимаю: что бы ни было дальше, этот момент стоил всего.

Стоим, обнявшись, тяжело дышим, Таня тихо смеется.

– Мы разбили завтрак.

Смотрю на пол, заваленный осколками посуды и едой.

– Приготовим новый, – отвечаю, целую в макушку. – Сам приготовлю, ты еще мои драники не пробовала.

– Обожаю драники.