Глава 6

22 декабря, 17:00. Сосновка.

Стою у ее калитки и пытаюсь понять, какого хрена я здесь делаю?

Прошло четыре часа с нашей перепалки в сарае. Четыре часа, за которые я успел переделать все дела, какие только можно было придумать: почистил снег, задал корм курам, проверил теплицу, даже починил дверцу в курятнике, которая скрипела еще с осени. Все, лишь бы не думать о том, как она смотрела на меня перед тем, как хлопнуть дверью.

Не получилось. Думал, все равно.

«Вы невыносимый!»

Да, наверное. Невыносимый. Угрюмый. Молчаливый. Все это я слышал не раз. Катька говорила примерно то же самое перед тем, как уехать. Только мягче, потому что Катька вообще все говорила мягко, даже когда рвала мне сердце на части.

Но московская – она другая. Она не смягчает удары. Бьет прямо, в лоб, и смотрит так, будто имеет на это полное право. И почему-то именно это мне в ней нравится.

Да уж!

Дядя Митя, конечно, заметил мои метания. Он всегда все замечает, даже когда притворяется, что смотрит телевизор.

– Сходи к ней, – сказал он час назад, когда я в третий раз прошел мимо окна, выходящего на ее дом. – Позови на ужин – по-соседски.

– Она меня ненавидит.

– И что? Ты ее тоже вроде как ненавидишь. Вот и поненавидите друг друга за одним столом. Веселее будет, меня развлечете.

– Дядь Мить, это глупо.

– Глупо – это торчать у окна как приклеенный и делать вид, что тебе все равно, – он затянулся своей вонючей «Примой», которую непонятно где берет – в нашем магазине такую даже под прилавком не держат. – Сходи, Женька. Что ты теряешь?

И вот я стою здесь. Уже минуты три. Не решаясь постучать. Ладно. Соберись. Ты взрослый мужик. Ты пережил банкротство, смерть отца и бабули, уход Катьки. Неужели не сможешь пригласить соседку на ужин?

Стучу. Быстро, пока не передумал. Тишина. Потом шаги. Дверь открывается.

Она стоит на пороге в каком-то огромном свитере, волосы собраны в растрепанный пучок, на носу – очки. Очки! Я не знал, что она носит очки. Это почему-то выбивает из колеи еще больше.

– Чего? – спрашивает неприветливо.

Заслужил. Полностью заслужил.

– Ужин, – выдаю.

– Что? – моргает.

– Я готовлю ужин. Пельмени. Если хотите – приходите. В семь.

Все. Сказал. Теперь можно уходить. Разворачиваюсь и иду к калитке, не дожидаясь ответа.

– Подождите! – слышу за спиной.

Останавливаюсь, но не оборачиваюсь.

– Это что, приглашение?

– Да.

– По-соседски?

– Да.

Пауза. Я чувствую ее взгляд на своей спине – изучающий, недоверчивый.

– Хорошо, – говорит она наконец. – В семь так в семь.

Ухожу. Быстро, чтобы она не увидела, как я почти улыбаюсь.

Дома начинается паника. Не внешне, конечно. Внешне я само спокойствие. Достаю из холодильника свежий фарш, муку, яйца. Начинаю замешивать тесто.

Внутри – полный хаос. Она придет. Через два часа. Ко мне. На ужин. Зачем я это сделал? Зачем позвал? Что я ей скажу? О чем мы будем разговаривать? Я же двух слов связать не могу, когда она рядом. Буду сидеть как истукан, а она решит, что я еще более невыносимый, чем думала.

– О, пельмешки! – дядя Митя заходит на кухню, на ходу прикуривая очередную «Приму». – По какому поводу праздник?

– Открой форточку. Воняет.

– Не увиливай. Позвал ее?

Молчу. Он принимает это за подтверждение и расплывается в довольной ухмылке.

– Ну наконец-то! А то я уже думал, состаришься бобылем или в монастырь уйдешь.

– Дядь Мить, это просто ужин. По-соседски, сам говорил.

– Ага, конечно. По-соседски. Поэтому ты фирменные пельмени лепишь, которые последний раз делал на мой юбилей.

Он прав, фирменные пельмени – это моя гордость. Рецепт от бабки, доработанный лично мной за пять лет деревенской жизни. Тесто тонкое, начинка сочная, с секретным ингредиентом – каплей соевого соуса в фарш. Никто не угадывает, но все облизываются.

– Может, еще и рубашку погладишь? – подначивает дядя Митя.

– Иди к черту.

– Уже иду, – он берет бутылку самогона из шкафа и стаканы. – Накрою на стол, раз уж гости будут.

Гости. Одна гостья. Московская журналистка, которая считает меня невыносимым. Которая права, между прочим. Леплю пельмени. Методичная работа успокаивает – раскатать тесто, вырезать кружочки, положить начинку, защипнуть края. Повторить сто раз. Руки заняты, голова отдыхает.

– Знаешь, Женька, – дядя Митя снова появляется на кухне, – я ведь помню, какой ты был, когда сюда приехал. После Питера. После всего этого… – он неопределенно машет рукой. – Злой был, как собака. Ни с кем не разговаривал. Только работал и пил.

– К чему ты это?

– К тому, что потом ты оттаял. Не сразу, постепенно. А когда Катька появилась – вообще человеком стал. Нормальным. Живым.

Молчу. Не хочу говорить о Катьке. Особенно сейчас.

– А потом она уехала, и ты снова закрылся, – продолжает дядя Митя, не обращая внимания на мое молчание. – Еще хуже, чем раньше. Три года, Женька. Три года ты живешь как монах. Это ненормально.

– Мне и так хорошо.

– Врешь, – он затягивается своей «Примой» и выпускает дым в открытую форточку. – Ты не живешь, ты существуешь. Работа, дом, козы, спать. И по новой. Это не жизнь.

– Дядь Мить…

– Молчу, молчу, – поднимает руки в примирительном жесте. – Просто подумай. Она, может, тоже одинокая. Может, ей тоже нужен кто-то.

– Она уедет через… скоро уедет.

– А ты сделай так, чтобы не уехала.

– Как? – смотрю на него. Он смотрит на меня – серьезно, без обычной насмешки.

– Если бы я знал, сам бы не сидел тут бобылем двадцать лет, – он усмехается. – Но я точно знаю одно: если будешь молчать и бояться – она точно уедет. А если попробуешь… может, и останется.

Отворачиваюсь к пельменям. Руки немного дрожат, от холода, наверное. От холода. Без пяти семь я понимаю, что схожу с ума. Переоделся три раза. В итоге остановился на чистом свитере и джинсах – достаточно прилично, но не слишком нарядно. Не хочу, чтобы она подумала, что я старался.

Хотя я старался. Еще как старался.

Пельмени готовы, лежат на припорошенной мукой доске, ждут своего часа. На столе – тарелки, вилки, рюмки (дядя Митя настоял), бутылка самогона, миска со сметаной. Даже салфетки нашлись – бумажные, с дурацкими цветочками, но хоть какие-то.

Дядя Митя сидит в углу и демонстративно читает газету. Газете три месяца, но его это не смущает.

– Не нервничай, – говорит он, не поднимая глаз. – Женщины это чувствуют.

– Я не нервничаю.

– Конечно, нет. Поэтому ты за последние десять минут пять раз переложил вилки.

Смотрю на вилки. Действительно переложил. Стук в дверь. У меня секунда – может, две – на то, чтобы взять себя в руки. Глубокий вдох, выдох. Все нормально, это просто ужин. По-соседски.

Открываю дверь. И забываю, как дышать.

Нет, она не в вечернем платье. На ней все тот же пуховик, но под пуховиком черная водолазка, обтягивающая… все. А на лице макияж. Не боевой, легкий, но заметный. Глаза кажутся больше, скулы острее. Волосы не в привычном растрепанном хвосте, а уложены мягкими волнами.

И губы. Господи, ее губы.

Полные, чувственные, накрашенные чем-то темно-красным. Я смотрю на них и не могу отвести взгляд. В голове пустота, в штанах совсем не пустота, и это катастрофа, потому что я стою в дверях, у меня стояк, и я как идиот молчу уже секунд десять.

– Я могу войти? – спрашивает Татьяна. – Или так и будем стоять?

– Да. В смысле – входи. Заходите.

Отступаю в сторону, пропуская ее. И тут мимо нас в дом вваливается Маруська – нагло, беспардонно, будто ее тоже приглашали.

– Маруська! – ору.

Коза игнорирует. Проходит прямо на кухню, как к себе домой.

Татьяна смеется. Настоящий смех, громкий, от которого у нее морщится нос и появляются ямочки на щеках.

– Она всегда такая наглая?

– Всегда, – подтверждаю, чувствуя, как отпускает напряжение. – Простите, я ее выгоню.

– Не надо, пусть остается. Она единственная в этой деревне, кто меня не ненавидит.

Хочу сказать, что я тоже ее не ненавижу. Совсем наоборот. Но слова застревают в горле, и я просто киваю.

– Давайте пуховик, – говорю вместо этого и тянусь помочь ей раздеться.

Она поворачивается спиной, и я снимаю с нее куртку. Под ней – та самая черная водолазка. Обтягивающая каждый изгиб. Бедра, талия, грудь – все на месте, все… очень на месте.

Чувствую, как кровь приливает к лицу. И не только к лицу.

Она не худая. Совсем не худая. У нее мягкие формы, аппетитные, настоящие. Не как у тех тощих моделей из журналов, а как у нормальной женщины. Женщины, которую хочется обнять и не отпускать.

Господи. Давно у меня не было женщин, если я так реагирую на водолазку.

– Красивый дом, – говорит она, осматриваясь. – Уютный.

– Спасибо, – голос хриплый. Надеюсь, она не заметила.

– А вот и наша гостья! – дядя Митя появляется из кухни, как черт из табакерки, и вся неловкость моментально рассеивается. – Татьяна, правильно? Я – Дмитрий Петрович, можно просто дядя Митя. Хозяин этого бардака. Женька – так, приложение к хозяйству.

Она смеется снова. Я мысленно благодарю дядю Митю за его вечный балаган.

– Очень приятно, дядя Митя. Спасибо за приглашение.

– Это вы Женьку благодарите, он полдня у плиты стоял. Пельмени лепил. Фирменные, между прочим, по бабкиному рецепту.

– Дядь Мить, – предупреждающе говорю.

– Что? Я правду говорю, – он подмигивает Татьяне. – Пойдемте к столу, а то он сейчас от смущения сгорит.

Я не сгораю. Я просто стою, смотрю на ее спину, на волосы, на эту дурацкую водолазку – и думаю о том, что дядя Митя прав.

Три года – это слишком долго. И эта женщина слишком красивая. И я… в полной заднице.