Глава 7

22 декабря. 19:00. Сосновка. Дом соседа.

Сижу за чужим столом, ем пельмени и пытаюсь понять, как я здесь оказалась?

Нет, серьезно. Еще днем я хлопнула дверью сарая и поклялась себе держаться от этого невыносимого человека как можно дальше. А теперь сижу у него на кухне, пью его самогон и смеюсь над шутками его дяди так, что болят щеки.

Что пошло не так? А, ну да. Скука. Вселенская, беспросветная, убийственная скука.

Когда он постучал в мою дверь и буркнул свое «ужин, пельмени, в семь», я должна была отказаться. Вежливо, но твердо. «Спасибо, но у меня другие планы». Какие планы могут быть в деревне, где даже телевизор не работает? Неважно. Придумала бы что-нибудь – сбегать на кладбище, позависать в соцсетях.

Но я согласилась. Потому что альтернатива – это еще один вечер в доме покойной Михалны, где из развлечений только прялка в углу (я даже не знаю, как ею пользоваться), старый приемник на стене (ловит исключительно помехи) и мои собственные мысли (а вот с ними оставаться наедине категорически не рекомендуется).

И вот я здесь.

– Еще пельмешек? – дядя Митя пододвигает ко мне тарелку.

– Спасибо, я уже три порции съела.

– Три – это разминка. Вот когда пять осилишь, тогда поговорим.

Он подливает мне самогон. Я должна отказаться, уже выпила две рюмки, голова приятно кружится. Но самогон оказался неожиданно мягким, почти не обжигает горло, и пельмени под него идут как-то особенно хорошо.

– За знакомство! – провозглашает дядя Митя, поднимая свою рюмку.

Чокаемся. Пью. Закусываю пельменем. Господи, какие же они вкусные. Тесто тонкое, начинка сочная, с каким-то странным привкусом, который я не могу определить.

– Что вы туда добавляете? – спрашиваю Евгения. – В фарш?

Он смотрит на меня – впервые за весь вечер прямо, не отводя глаз.

– Секрет.

– Ну скажите! Я никому не расскажу.

– Соевый соус, – сдает его дядя Митя. – Капля на полкило фарша. Бабкин рецепт, между прочим. Она его еще в семидесятых придумала, когда соевый соус был дефицитом страшным.

– Дядь Мить, – Евгений смотрит на него укоризненно.

– Что? Девушка спросила, я ответил. Нечего секреты разводить.

Улыбаюсь. Дядя Митя мне нравится, шумный, смешливый, совсем не похож на угрюмого племянника. Он травит байки одну за другой: про то, как в молодости чуть не женился на цыганке, про то, как однажды напоил председателя колхоза до такого состояния, что тот подписал разрешение на строительство бани прямо на салфетке, про то, как Маруська в прошлом году сожрала чью-то шапку прямо с головы.

Я смеюсь. Смеюсь так, что болит живот, болят щеки, болят мышцы, о существовании которых я даже не подозревала. Когда я в последний раз так смеялась? Не помню.

С Игорем мы не смеялись. Он считал, что громкий смех – это вульгарно. Что приличные женщины улыбаются сдержанно и не показывают зубы. Три года я училась смеяться тихо, прикрывая рот ладонью, и разучилась делать это по-настоящему.

Бред.

А тут дядя Митя с его историями, самогон, пельмени, и я хохочу как ненормальная, и мне плевать, как это выглядит.

– А вот еще случай был! – дядя Митя наливает себе очередную рюмку. – Женька, помнишь, как ты первый раз корову доил?

– Дядь Мить, не надо.

– Надо, надо! Татьяна должна знать, с кем имеет дело, – он поворачивается ко мне, глаза блестят от выпитого. – Значит, приехал он сюда из своего Питера, весь такой городской, в кроссовочках, с бородой модной. И говорит: «Дядь Мить, я теперь фермер. Буду хозяйство вести». Ну я ему и говорю: «Хозяйство – это не только на тракторе кататься. Вот тебе корова, вот тебе ведро, дои».

– И что? – спрашиваю я, уже предчувствуя развязку.

– Он два часа под ней сидел! Два часа! Корова на него смотрит, он на корову смотрит, и никто не знает, что делать дальше. В итоге я сжалился, показал. Он потом три дня руками шевелить не мог – все болело.

Евгений краснеет. На его скулах проступает румянец, и это почему-то кажется мне ужасно милым. Огромный, хмурый мужик, а краснеет, как мальчишка.

– Зато теперь я дою лучше тебя, – бурчит он.

– Это да, – соглашается дядя Митя. – Освоился. Молодец. Только три года на это ушло.

– Пять, – поправляет Евгений. – Я тут пять лет живу.

– Ой, а какая разница? Главное – результат.

Я ловлю на себе взгляд Евгения. Быстрый, почти незаметный, но я замечаю. Он смотрит не на мое лицо – ниже. На водолазку. На грудь.

Отвожу глаза, чувствуя, как теплеют щеки. И дело не в самогоне.

Зачем я вообще надела эту водолазку? Облегающую, черную, которая подчеркивает все, что только можно подчеркнуть. Грудь у меня – это единственное, что нравилось Игорю без всяких «но». «Красивая грудь», – говорил он, и это был единственный комплимент без подвоха.

Когда я собиралась, сказала себе: просто хочу выглядеть прилично. Ужин все-таки, пусть и деревенский. Но потом достала косметичку. Потом потратила двадцать минут на макияж, хотя обычно обхожусь за пять. Потом накрасила губы – не блеском, а помадой, темно-красной, которую берегу для особых случаев.

Особый случай – ужин с соседом в Сосновке, которого я терпеть не могу. Ага. Конечно.

– Татьяна, а вы чем занимаетесь? – спрашивает дядя Митя. – Женька говорил – журналистка?

– Копирайтер, – поправляю. – Пишу тексты на заказ. Для журналов, турфирм, ресторанов. Сейчас вот статью про экотуризм пишу.

– Про нас, значит?

– Про вашу деревню. Про «аутентичный отдых вдали от цивилизации».

– Аутентичный, значит. Это когда сортир на улице и вода в колодце? – дядя Митя хмыкает.

– Примерно.

– Ну-ну. И что напишешь? Что мы тут дикари?

– Напишу, что здесь красиво, – говорю честно. – Тихо. Спокойно. И люди… – замолкаю, подбирая слово, – …настоящие.

Дядя Митя расплывается в улыбке.

– Слышал, Женька? Настоящие мы. А ты боялся, что она нас чучелами огородными выставит.

Евгений молчит. Смотрит на меня – и опять этот взгляд, тяжелый, внимательный. Я не могу понять, о чем он думает, и это сводит с ума.

– Еще самогона? – спрашивает дядя Митя.

– Нет, спасибо. Мне уже хватит.

Но он все равно наливает. И я все равно пью, потому что проще выпить, чем объяснять, почему не хочу. Голова кружится сильнее. Стены кухни слегка плывут. Маруська лежит в углу и смотрит на нас с выражением полного одобрения.

Дядя Митя встает из-за стола.

– Ладно, молодежь, я спать пошел. Старый уже, не могу до полуночи гулять.

– Дядь Мить, еще только девять, – говорит Евгений.

– Вот именно. Для меня – глубокая ночь. Татьяна, было очень приятно познакомиться. Заходите еще.

Он уходит, и мы остаемся вдвоем. Ну, если не считать козу. Тишина. Неловкая, густая, как кисель.

– Спасибо за ужин, – говорю, чтобы хоть что-то сказать. – Пельмени правда очень вкусные.

– Пожалуйста.

Молчим. Он крутит в руках пустую рюмку. Я разглядываю узор на скатерти.

– Извините за сегодня, – говорит он вдруг. – В сарае. Я был… резким.

Поднимаю глаза. Он не смотрит на меня – смотрит на рюмку.

– Я тоже, – признаю. – Наговорила лишнего.

– Нет. Вы были правы. Я действительно невыносимый.

– Ну, не настолько, – улыбаюсь. – Пельмени искупают многое.

Он поднимает взгляд. В уголках его губ – намек на улыбку. Первую за все время, что я его знаю.

– Вам правда понравилось?

– Правда. Лучшие пельмени в моей жизни. И я не просто так говорю – я много где была, много чего ела.

Женя кивает. Молчит. Потом тянется за бутылкой, чтобы налить еще, и его рука случайно касается моей. Меня словно током бьет. Отдергиваю руку, чувствуя, как бешено колотится сердце.

Что это было? Это же просто прикосновение. Случайное. Ничего не значащее. Но кожа горит там, где он коснулся. И в животе что-то сжимается – не от самогона, совсем не от самогона.

Он тоже замирает. Смотрит на меня, в его глазах что-то такое, от чего становится трудно дышать. Не злость, не раздражение. Что-то совсем другое.

Давно на меня так не смотрели. О, да ты пьяна, мать.

Игорь смотрел оценивающе, словно прикидывал, достаточно ли я хороша. Тот придурок со свидания, который сбежал, смотрел скучающе. А этот… этот смотрит так, будто я единственный человек в комнате. В мире. Во вселенной.

Нет. Стоп. Что я делаю?

Он младше меня на пять лет. Пять лет! Когда я заканчивала школу, он еще в начальных классах учился. Когда я встречалась со своим первым парнем, он играл в машинки. Ну или во что там играют десятилетние мальчики.

И вообще – что он обо мне подумает? Что я какая-то отчаявшаяся тридцатипятилетка, которая кидается на первого встречного? Приехала в деревню, напилась самогона и полезла к соседу?

Нет уж. Спасибо.

– Мне пора, – говорю, поднимаясь из-за стола.

Слишком резко. Стул скрипит по полу. Маруська поднимает голову и смотрит на меня с недоумением.

– Уже? – спрашивает он.

– Да. Поздно. Устала. Завтра рано вставать.

Вру. Завтра мне никуда не надо вставать рано. Но ему об этом знать не обязательно. Он тоже встает. Идет за моим пуховиком. Подает его мне, и я ловлю себя на мысли, что боюсь снова коснуться его руки.

Боюсь. Или хочу? Нет. Не думать об этом. Надеваю пуховик, застегиваюсь до подбородка, словно это броня, которая защитит меня от… от чего? От него? От себя?

– Спасибо еще раз, – говорю уже в дверях. – За ужин. За компанию.

– Не за что.

Мы стоим в дверях, он внутри, я снаружи. Между нами полметра морозного воздуха и что-то еще, чему я не хочу давать название.

– Спокойной ночи, – говорю.

– Спокойной ночи, Татьяна.

Мое имя в его устах звучит… по-другому. Мягче. Теплее.

Ухожу. Почти бегу к своему дому, скользя по утоптанному снегу. Сердце колотится как бешеное, щеки горят, и я не знаю – от мороза это или от чего-то другого. Захожу в дом. Прислоняюсь к двери спиной. Закрываю глаза.

Что это было?

Ничего. Ничего не было. Просто ужин. Просто самогон. Просто случайное прикосновение. Не нужен мне никакой сельский роман. Пусть даже с таким… с таким…

С таким сильным. Харизматичным. С руками, которые чинят все на свете. Со взглядом, от которого колени становятся ватными.

Нет. Хватит.

Я уеду через пару дней. Напишу статью, получу гонорар и забуду эту деревню, как страшный сон. И его забуду. Обязательно забуду. Если получится.

Открываю глаза, смотрю в темное окно. В соседнем доме горит свет. Силуэт проходит мимо – высокий, широкоплечий. Надо бежать, пока не поздно.

Но в голове полная каша. Это точно все самогон.