Глава 10
23 декабря. 17:00. Сосновка.
Баня топится уже час. Я подбрасываю дрова, проверяю температуру, градусник в парной показывает почти восемьдесят. Еще немного, и будет в самый раз.
Протираю полок чистой тряпкой уже в третий раз за последние полчаса. Поправляю веники, которые запариваются в деревянной шайке. Проверяю, есть ли мыло и шампунь. Вешаю на крючок чистый махровый халат, белый, я его ни разу не надевал, он лежит в шкафу уже год.
Руки дрожат. Не от холода, а от волнения. Что я делаю? Что, черт возьми, я делаю?
Топлю баню для женщины, которую знаю всего три дня. Которая уедет через неделю. Которая смотрит на меня то с раздражением, то с чем-то таким, от чего у меня перехватывает дыхание.
Наверное, я действительно сошел с ума. Три года без женщины, и вот результат: первая попавшаяся приезжая вызывает у меня такие эмоции, что я готов бегать за ней, как щенок.
Хотя нет. Не первая попавшаяся. В Сосновку и раньше приезжали женщины погостить, родственницы местных жителей и дачницы. Я смотрел на них и ничего не чувствовал. Вообще ничего. Словно та часть меня, которая умела хотеть, желать, влюбляться, умерла вместе с отцом и была похоронена вместе с отношениями с Катькой.
А тут эта московская штучка с острым язычком, серыми глазами и привычкой разговаривать с козой. И я снова чувствую. Снова хочу. Снова боюсь. Выхожу в предбанник, сажусь на лавку. Смотрю на часы – без двадцати пять. Еще двадцать минут.
Дядя Митя прав. Не попробуешь – не узнаешь. Потом всю жизнь будешь думать «а что, если бы…». А я уже устал от этих «а что, если бы». Устал бояться. Устал прятаться за своей угрюмостью, как за щитом.
Хватит убегать от себя. Лучше сделать и пожалеть, чем не сделать и жалеть о том, чего не сделал. Банально? Да. Но от этого не менее правдиво.
Встаю, еще раз проверяю температуру. Восемьдесят пять. Идеально. Лью воду на камни – пар с шипением вырывается наружу и заполняет парилку. Пахнет березой, дымом и чем-то еще, что я не могу назвать, но что всегда ассоциируется у меня с детством, домом, чем-то настоящим.
Без пяти пять слышу скрип калитки, сердце уходит в пятки. Выхожу на крыльцо бани. Татьяна идет по тропинке в своем ярком пуховике, с полотенцем под мышкой и какой-то сумочкой в руках. Волосы собраны в хвост, на лице – ни капли макияжа. И почему-то именно такой, без всей этой городской штукатурки, она кажется мне еще красивее.
– Привет, – говорит, поднимаясь на крыльцо.
– Привет.
Стоим друг напротив друга. Она смотрит на меня, я смотрю на нее. Между нами – полметра морозного воздуха и то, чему я боюсь дать название.
– Пойдем, покажу, – говорю, открывая дверь.
Внутри тепло, пахнет распаренным деревом. Она с любопытством оглядывается, так, как если бы была в музее или на экскурсии.
– Это предбанник, – объясняю, показывая на лавки вдоль стен. – Здесь можно раздеться, положить вещи. Вот крючки для одежды, на столе самовар, заварник с чаем, чашки.
Она кивает и внимательно слушает.
– Там моечная, – указываю на дверь слева. – Шайки, ковши, горячая и холодная вода. Душа нет, но… ну, вы понимаете.
– Поняла.
– А там парилка, – открываю дверь, выпуская клубы пара. – На верхней полке жарче, на нижней – попрохладнее. Я запарил березовый веник. Если хотите попариться, он вон там, в шайке.
Говорю бессвязно, путаюсь в словах. Чувствую себя идиотом.
– Вот халат, – снимаю с крючка и протягиваю ей. – Чистый, можете воспользоваться. Или вот простыни, – указываю на стопку на полке, – можно постелить на полок в парной, чтобы не обжечься.
Она берет халат, прижимает к груди. Смотрит на меня снизу вверх.
– Спасибо, – говорит тихо. – За все. За баню, за… за все и вчерашние пельмени с самогоном.
Наши глаза встречаются. Секунда, две, три. Я должен что-то сказать. Должен… не знаю, что должен. Но точно не стоять как столб и пялиться на нее.
– Пожалуйста, – выдавливаю. – Я буду… там. В доме. Если что понадобится – зовите.
– Зови.
– Что?
– Давай без «вы», а то я чувствую себя на сто лет старше.
– Не говори ерунды, тебе от силы двадцать пять.
– Хорошо, пусть будет двадцать пять, – Таня смеется, я тоже улыбаюсь. Разворачиваюсь и выхожу, аккуратно закрывая за собой дверь.
На улице минус двадцать, но мне жарко. Щеки горят, сердце колотится где-то в горле. Все. Она там. В моей бане. Сейчас она разденется и… Стоп. Не думать об этом. Категорически не думать.
Иду к дому, но на полпути разворачиваюсь. Чем занять себя? Дрова колоть не надо – наколол с утра на месяц вперед. Воды натаскал. Снег почистил. Куры. Пойду покормлю кур.
Иду к курятнику, насыпаю зерно в кормушку. Куры кудахчут, толкаются, клюют. Я смотрю на них – и не вижу, перед глазами стоит Татьяна. Ее лицо, ее глаза, ее губы, когда она сказала: «Спасибо тебе за все».
Что она имела в виду? Просто вежливость? Или что-то большее? Маруська подходит и тычется мордой мне в бедро, эта коза с душой собаки.
– Что? – спрашиваю я ее.
Она блеет. Требовательно.
– Нет, я туда не пойду. Она моется. Это было бы… неприлично.
Коза смотрит на меня с выражением «ты идиот».
– Да, я знаю. Спасибо, что напомнила.
Проходит десять минут. Пятнадцать. Я уже не знаю, чем себя занять. Перебрал инструменты в сарае, даже подмел крыльцо – хотя вчера уже подметал.
Двадцать минут.
И тут я слышу крик. Женский крик. Из бани. Сердце замирает. Потом пускается в галоп. Бросаю метлу, бегу. Ноги скользят по утоптанному снегу, чуть не падаю, хватаюсь за забор, бегу дальше. Что случилось? Она упала? Обожглась? Поскользнулась?
В голове проносится тысяча картин – одна страшнее другой. Распахиваю дверь бани. Из нее вырывается клуб горячего пара, обжигает лицо. Ничего не видно – только белая пелена, а где-то внутри продолжается женский визг.
– Таня! – кричу, врываясь внутрь.
– Здесь! В моечной! Мышь! Тут мышь!
Мышь. Мышь?! Открываю дверь в моечную. Пар здесь еще гуще, видимость почти нулевая, и где-то в этом молочном тумане… я вижу ее. Девушка стоит на лавке, прижав руки к груди. Голая. Совершенно, абсолютно голая. Кожа розовая от пара, влажная, блестящая. Волосы прилипли к плечам. И она продолжает визжать:
– Мышь! Там мышь! Огромная! Нет, это не мышь, это крыса! Здоровенная такая, с хвостом!
Сердце, которое только что бешено колотилось от страха, начинает успокаиваться. Мышь. Всего лишь мышь, обычное дело в деревне, они повсюду, серые комочки, которые боятся людей гораздо больше, чем люди их.
Она наверняка испугалась еще сильнее, чем Татьяна.
– Все в порядке, – говорю, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – Это просто мышь. Она убежала.
– Она была огромная! – Татьяна все еще стоит на лавке и дрожит. – Я мылась, и тут она выскочила из угла прямо на меня!
– Она убежала. Ты в безопасности.
И тут я понимаю, что смотрю на нее. На ее тело. На полную грудь с розовыми сосками, которые напряглись то ли от страха, то ли от прохлады. На женственный животик, на округлые бедра, созданные для того, чтобы их обнимать.
Она красивая. Не как модели в журналах – идеально отфотошопленные и ненастоящие. А по-настоящему красивая. Наши взгляды встречаются, Таня перестает кричать, замирает, смотрит на меня. И я вижу, как страх в ее глазах сменяется чем-то другим. Осознанием. Пониманием того, что она голая, а я стою перед ней одетый, мокрый от пара, с бешено колотящимся сердцем.
– Я… – начинает она.
Делаю шаг, еще один, протягиваю руку, чтобы помочь ей спуститься с лавки. Она смотрит на мою руку, потом на меня. Медленно, словно во сне, вкладывает свою ладонь в мою. Ее кожа горячая и влажная. Пальцы дрожат. Или это мои дрожат?
– Мышь, – говорит она тихо, почти шепотом. – Я так испугалась. Она была такой…
– Огромной.
– Да, очень огромной и…
Не даю ей договорить, резко и уверенно тяну ее на себя. Таня вскрикивает от неожиданности, теряет равновесие, падает мне в руки. Одной рукой я обнимаю ее за талию, другой за затылок, запуская пальцы в мокрые волосы.
И целую.
Целую так, как целовал ее во сне, жадно, ненасытно, отчаянно. Губы мягкие, горячие, на вкус как пар и что-то еще, что-то такое, от чего у меня кружится голова. Она замирает на секунду. На долгую, бесконечную секунду, когда я думаю, что сейчас она оттолкнет меня, даст пощечину, закричит.
Но она не отталкивает. Она отвечает.
Руками обхватывает мою шею. Она целует меня в ответ, прижимается всем телом, и этот поцелуй… этот поцелуй лучше, чем во сне. Потому что он настоящий.
Отрываюсь от ее губ, чтобы вдохнуть. Смотрю в ее темные, почти черные глаза, зрачки расширены.
– Мышь, – хрипло говорит она.
– К черту мышь, – отвечаю я и снова целую ее.