12 глава. Борьба за счастье

Прилетать домой поздним рейсом — плохая примета. Всё нутро сжимается от тревожного предчувствия: меня вызвали не просто так. Такие вещи у нас просто не случаются. Дед, человек с каменным сердцем и железной волей, так быстро не прощает и не зовёт просто по семейной тоске. Он умеет ждать, но если поторопился, значит, дело срочное, и, скорее всего, касается не только семьи, но и меня лично.

Факт, что меня встретил его помощник, а не брат, — подтверждение грозовых туч над головой. Эрен бы не отказался, если бы всё было в пределах нормы. А если дед подключил своего человека — ставки высоки. И, может быть, я вообще должен появиться в доме, пока никто из близких не в курсе. Всё слишком тихо. Слишком правильно.

И всё равно, есть в этом возвращении что-то... щемящее и знакомое. Я скучал. По улицам, по родному воздуху, по этим горам, что встречают, как строгие старшие братья. Хочется, наконец, понять: убегать ли дальше, прятаться в чужих городах и надеяться на чудо, или признать, что дом никуда не делся, и перестать бороться с собственной кровью, своими корнями. С врагами искать язык или продолжать конфликтовать.

Но самое тяжелое даже не дед и не тень угроз, что нависает над семьей. Самое тяжёлое — Рания. Я отпустил её на этих днях домой. Отпустил, как кулак разжимают на морозе — через боль. И знал, что мы оба возвращаемся в один и тот же город. Только я — по зову старшего. А она — потому что её принуждают. К помолвке. К новой жизни. С каким-то «уважаемым» мальчишкой, у которого, будь моя воля, я бы выбил из головы весь этот статус.

Это сводит с ума.

Гнева так много, что он звенит в ушах. Я хочу всё крушить — стены, границы, чужие амбиции. Хочу вырвать её из лап всей этой системы, всех этих традиций, отцовского гнёта и лицемерия. Хочу, чтобы она была моей. Только моей. Но у нас впереди — кровь, решения, которые нельзя отменить, и страхи, что она снова выберет не себя, а долг.

Дом встречает меня тишиной — густой, вязкой, будто специально затаившейся в ожидании. Она давит на уши, кажется, вот-вот треснет под напором невыраженных слов. Младших дома нет. Недавно сами звонили, говорили, что уехали на несколько дней. Эрен, скорее всего, в прокуратуре, как всегда по горло в делах. Значит, дед один. Один в своём кресле, в своём мире, где судьбы решаются за закрытой дверью и в тишине.

Я не снимаю обувь, не оглядываюсь, иду сразу к нему. Как к приговору. Знаю, он не спит. Таких, как он, не клонит в сон без разрешения на это собственной совести.

Дверь в кабинет приоткрыта — очередной знак, что меня ждали. Захожу, и мои догадки подтверждаются. Он действительно здесь. Сидит за столом, как памятник самому себе. Лишь приподнимает голову, не удивляется. Смотрит внимательно, долго, будто считывает каждую черту моего лица, ищет изъяны. Словно я — не внук, а кандидат на важный пост, и он решает, достойный ли.

Я молча сажусь в кресло напротив. Он откидывается назад, сцепляет руки на животе, скрещивает пальцы. И продолжает смотреть. Словно ждал, что я сам первым что-то скажу. Но молчит. А я — тем более.

Секунды тянутся. И всё это время он словно примеряет меня к какой-то своей внутренней картине. Но что-то, похоже, не стыкуется. Что-то не так. Возможно, во мне самом. В осанке. Во взгляде. В том, как я дышу, или не отвожу глаз. Он поджимает губы. И я уже знаю — разговор будет тяжелым. Без прикрас, без увёрток. Сегодня здесь будут расставлены точки. Или начерчены границы.

— Нет, — отказываюсь резко, как от удара, рефлекторно, на уровне инстинкта. Даже слушать не хочу. — Я не женюсь.

— Но ты должен, — голос деда звучит жёстко, как приговор. — Этот брак укрепит наши позиции. Мы станем влиятельнее, могущественнее. Атаевы не посмеют к тебе приблизиться, ты будешь под защитой сразу двух кланов. За твоей спиной будут стоять Канаевы и Башировы.

Башировы.

Вот оно. Я чувствую, как под кожей закипает сопротивление. Медленно провожу языком по внутренней стороне щеки, чтобы не выругаться вслух. Всё так, выгода очевидна. Тактически — идеальное решение. Один союз и баланс сил меняется в нашу пользу.

Сплошные плюсы, но есть одно «но»: я не смогу полюбить девушку, выбранную мне в жены. Не смогу сделать ее счастливой, а несчастной не захотят видеть ее семья. Выключить чувства? Но разве в человеке есть выключатель, чтобы по требованию включать и выключать эмоции? Если бы была такая возможность, в этом мире многие пары жили бы счастливо, но, увы. Договорные браки — это не про любовь и не про личное счастье. Бывают исключения, но очень редко, чаще всего супруги просто смиряются друг с другом.

Внутри все яростно протестует. Мозг ещё пытается трезво рассуждать, но сердце глухо и упрямо тянет в другую сторону. Даже не увиливаю от очевидного. Я люблю Ранию. И сейчас вспоминаю ее глубокие глаза, полные надежды. Уверен, она, как и я будет сопротивляться навязанному браку. Я не могу ее предать.

— Я не могу жениться на дочери Башировых, — выдыхаю глухо, по слогам, чувствуя, как тяжелеет в груди.

— Назови мне одну вескую причину, почему ты не можешь, — дед подаётся вперёд, и его взгляд становится не просто внимательным, а хищным. Он сверлит меня насквозь, как будто ищет слабину. От этого взгляда по позвоночнику пробегают мурашки. В воздухе появляется ощущение напряжения.

Причина? Одна? У меня их тысяча. Но разве я могу произнести хоть одну? Если скажу "потому что люблю другую" — дед только усмехнётся. Если скажу "потому что не хочу быть пешкой" — он напомнит, что вся наша жизнь — это шахматная партия, и либо ты играешь, либо тебя съедают. Но больше всего меня бесит то, что он уверен, будто имеет право решать за меня. Что моя жизнь — его инструмент. Я сжимаю кулаки на коленях, чтобы не сорваться. И всё же отвечаю. Глухо. Твёрдо. Без лишних слов:

— Потому что я уже выбрал.

И в эту секунду между нами повисает ледяная тишина. Та самая, в которой решается, стану ли я врагом своей семьи или предателем самого себя. Сказать, что мне не страшно открываться — соврать. Я до чертиков боюсь последствий, но сидеть в кустах и ждать у моря погоды — это не про меня. Я буду бороться до последнего за свое право на счастье, буду кусаться, царапаться, выгрызать шанс на нашу любовь с Ранией. Пусть весь мир против нас, но пока мы любим, пока держимся друг за друга, выстоим против всех, будь то ее иль моя семья.

— Уверен, выбранная тобой девушка достойна войти в нашу семью, — голос деда звучит вкрадчиво и ласково, но эта мягкость обманчива.

Я знаю, что на самом деле он недоволен, что новости его не радуют, но он не показывает эмоций, тщательно контролирует себя. У него железная выдержка — этому я у него только учусь. Самое сильное в этом — Эрен, он точно копирует поведение деда. Мне же порой не хватает терпения и хладнокровия.

— Из какой она семьи? — спрашивает он спокойно, но в его взгляде ожидание и неподдельный интерес.

Вот он — час истины. Либо пан, либо пропан. Я собираюсь с духом, делаю паузу на несколько секунд. Смотрю в глаза деда, и понимаю, он почти уверен, но ждет, чтобы я сказал.

— Это Рания Атаева.

В кабинете возникает гнетущая тишина. Она давит не только на голову, она придавливает физически, затрудняя дыхание. Стискиваю зубы, сжимаю кулаки, морально готовый принять любое решение деда, но от своего не откажусь. Ни за что. Никогда.

— Ты же понимаешь, что ваш союз невозможен? — слишком спокойно, от чего слишком страшно, реагирует дед. Я киваю. У меня нет слов, что-либо доказывать. Есть чувства и от них никуда не деться.

— Поэтому забудь.

— Нет! — чеканю. — Я не откажусь от Рании.

— Ваш союз обречен. Ее семья не примет тебя, наша семья не примет ее.

— А почему бы не принять ее? — тихо интересуюсь, понимая тщетность своего предложения. Дед сверкая глазами, смотрит так, что не нужно никаких объяснений. Он скорее готов увидеть ведьму в качестве невестки, а не дочь врага, с которым не то что породниться недопустимо, по одной улице идти нельзя.

— Советую тебе, Эмир, сейчас уйти в свою комнату и отдохнуть. Утро вечера мудренее. Утром ты поймешь, насколько абсурдна твоя любовь к этой девушке.

Я молчу. Знаю, что утром ничего не изменится. Чувства невозможно по требованию выкочеривить из себя.

Тайные свидания будоражат. В них есть что-то необъяснимо сладкое и горькое одновременно. Когда я думаю, что никто не должен нас увидеть, не должен нас услышать — внутри всё сжимается в плотный клубок. Запретный плод — он всегда слаще, но теперь у него вкус боли и безысходности.

Меня угнетает невозможность в любую минуту позвонить Рании, увидеть по своему желанию. От этого я становлюсь другим. Раздражительным. Жёстким. Иногда агрессивным. Я срываюсь по пустякам, говорю грубее, чем нужно, и отстраняюсь от тех, кто раньше был мне близок. Никто не может понять, в чём дело, и я не хочу объяснять. Никому. Потому что они не поймут. Потому что поймут и осудят. Или, что хуже, начнут вмешиваться.

Только дед, кажется, догадывается. Он смотрит на меня дольше, чем обычно, задерживает взгляд, будто выискивая в моём лице следы той самой причины. Но ничего не говорит. Молчит. Как будто ждет, пока я сам надломлюсь.

Иногда мне кажется, он нарочно не вмешивается. Смотрит, как я тону, и оценивает мои шансы на спасение, вынырну ли сам. Или сломаюсь. Он верит, что чувства можно выключить, что воля сильнее сердца. Но он не знает, как смотрит на меня Рания. Как она улыбается сквозь страх. Как дрожат её пальцы, когда она касается моей руки. Он не знает, как мы держимся друг за друга в тишине, потому что слова — это уже лишнее.

В сообщении, что отправил Рании на мобильник, указал забытую чайхану загородом. Головой понимаю, место отдалённое, подозрительное, и пешком не дойдёшь. Но именно это и нужно. Здесь не бывает случайных прохожих. Не будет чужих глаз. Здесь можно говорить вслух то, что в городе приходится прятать глубоко внутри.

Меня терзают самые противоречивые чувства, пока еду к месту. Спокойствия ни капли. Каждый поворот дороги отдаётся в висках. Я не знаю, что услышу. И уж точно не уверен, что хочу это услышать. Но встреча неизбежна. Слишком многое нужно сказать. Слишком многое висит в воздухе между нами.

Когда подъезжаю к зданию, замечаю припаркованную машину у входа. Сердце сжимается, внутри всё моментально напрягается, а вдруг это не она? А вдруг это ловушка? Вражда наших семей оставляет слишком много поводов для подозрений. Мозг быстро перебирает варианты — уйти, спрятаться, подъехать позже, но в следующий миг открывается водительская дверь, и я замираю. Несколько секунд вглядываюсь, напрягаясь, словно тело само готовится к неприятностям. Выходит она — точёная девичья фигура, знакомый силуэт, в котором даже в темноте легко узнать Ранию.

Я наблюдаю, как она осторожно осматривает окрестности, поправляет волосы, будто это придаёт ей уверенности. Идёт в сторону входа, грациозная, сдержанная. Как в тот самый первый вечер, когда профессионально зашивала мою рваную рану.

Внутри словно отщелкивается невидимая пружина. Напряжение покидает плечи. Всё остальное — чайхана, ночной воздух, даже риск — отходит на второй план. Она пришла. Это уже больше, чем я ожидал. Я не помню, как выхожу из машины, будто тело движется само, в сторону неё. Ещё несколько шагов, и я рядом.

Рания. Моя малышка. Еще пару секунд и смогу обнять ее, уткнуться в ее волосы и задохнуться от ее запаха. Я умираю без нее. Мне физически плохо без нее. Вражда между нашими семьями не имеет ни конца, ни края, поэтому я не знаю, что нужно сделать, чтобы быть вместе. Если только…

— Рания… — выдыхаю её имя, и уже в следующую секунду сгребаю ее, притягиваю к себе, будто боюсь, что снова исчезнет.

На долю мгновения замираю, жду, что оттолкнёт, уйдёт, закричит, ведь я — тот, кто разрушил её мир. Но она... обнимает меня за шею. Медленно, будто преодолевая внутреннюю борьбу, но всё же обнимает. Льнёт ко мне всем телом, как будто сама не верит, что стоит сейчас рядом со мной, дышит со мной в такт.

Она зарывается лицом в мою грудь, и в этот момент я понимаю — нас ничто не разделяет. Ни кровь, ни ненависть, ни страх. Есть только она. Есть только я. Мы.

Молчим. Не шевелимся. Только сердца грохочут так громко, будто слышны в этой глухой чайхане. Это ночное свидание именно больше ценности, чем встречи в столице. Все воспринимается острее.

— Ты ведь понимаешь, что нам нельзя быть вместе, — шепчет она в мою грудь.

Я опускаю подбородок на её макушку. Вздыхаю, крепко прижимаю к себе, мечтая впечатать в грудь, сделать ее частью себя. Навсегда. Пожизненно.

— А ты понимаешь, что я умираю без тебя?

— Мне тоже плохо, — глухо отвечает она. — Но всё стало хуже, когда мне сказали, за кого я должна выйти.

Я напрягаюсь. Знаю ведь, для чего ее дернули из столицы. Головой понимаю, что это логично, ибо мой дед точно так же поступает, но от этого понимания нелегче. Меня раздирает на части собственнические чувства, глухое раздражение, что тянут руки на мое.

— Дайсаров?

Она молчит, и этого достаточно. Я понимаю: нас обоих хотят использовать, чтобы прекратить кровь. Союз с Дайсаровы для неё, как для меня союз с дочкой Башировых. Выгодный. Холодный. Нелепый.

— Нас просто бросают как мосты через пропасть, — говорю, горько усмехаясь. — Не интересуясь мнением, без права выбора.

— А я не хочу быть ничьим мостом, — тихо, но твёрдо говорит Рания, отстраняясь немного, чтобы заглянуть мне в глаза. — Не хочу, чтобы моя жизнь принадлежала договору. Или отцу. Или их мести.

— Тогда давай решим сами. Без них. Без кланов. Без прошлого.

Я провожу пальцами по её щеке. Мне совсем не хочется обсуждать договорные браки. Их не будет. Ни у меня, ни у нее. Это просто насилие. Однако Рания качает головой.

— Мы не сможем. Нас растопчут.

— Пусть. Но я хотя бы буду знать, что не предал себя. И тебя.

Между нами снова тишина. Густая, как ночь. Но внутри каждого из нас пульсирует то, что больше страха. Любовь, которой не быть. И именно поэтому она такая сильная.

— Какие у тебя варианты решить ситуацию? — тихо спрашивает Рания, отводя взгляд в сторону, будто боится заранее услышать то, что разрушит хрупкую надежду.

Я улыбаюсь, почти с вызовом, почти с безумием, потому что других путей просто не осталось. Наклоняюсь к ней, мягко касаюсь её губ. Коротко, бережно. Не страстно — благодарно. За то, что она здесь. За то, что ещё не ушла.

— Конечно. Мы поженимся, — говорю уверенно, хотя в груди гулко отзывается тревога.

Она резко вскидывает на меня глаза — большие, тёмные, как пропасть, в которую я сам с радостью готов шагнуть. В них вспышка то ли страха, то ли надежды.

— Эмир… — её голос дрожит. — Это безумие. Наши семьи…

— Именно. Наши семьи. Не мы. Я не хочу, чтобы они решали, кто нам нужен. Я просто хочу жить. С тобой.