13 глава. Любовь — преступление

Асхад смотрит на меня долго. В этом взгляде читается всё сразу — и осуждение, и сочувствие, и раздражение, и молчаливая поддержка. Он явно хочет сказать, что я сошёл с ума, но сдерживается. Потому что знает: спорить со мной, когда я вот так сжимаю челюсти и не могу усидеть на месте — бесполезно.

Он тяжело выдыхает, опуская голову и прикрывая глаза, словно на секунду хочет вычеркнуть меня из реальности, где его лучший друг решил бросить вызов всем, в том числе здравому смыслу. Я молчу, позволяя ему переварить новость. А сам тихо надеюсь, что несмотря ни на что, он пойдёт со мной до конца.

— Поможешь? — наконец не выдерживаю, шепчу, сдвигаясь ближе на краю кресла. Голос у меня немного срывается от напряжения, усталости, страха. И от надежды. Асхад открывает глаза, смотрит прямо, в упор. Хмыкает. Потом медленно качает головой.

— У меня, как всегда, нет выбора, — говорит он. — Ты не спрашиваешь. Ты ставишь перед фактом. А потом делаешь это своим угрюмым взглядом. Вот этим. — Он жестикулирует пальцами в сторону моего лица. — И всё. У меня уже чемодан в багажнике и я еду на край света с идиотом.

— Ты можешь отказаться.

— Могу. Но не хочу, — он поднимает одну бровь и берет в руки телефон. — А иначе зачем тогда всё это — дружба, кровь, братство, годы?

В этом весь Асхад. Строгий, язвительный, но преданный. Как скала, на которую не страшно опереться даже в самую жестокую бурю. Он уже что-то говорит по телефону — короткие, чёткие фразы. Работает. Без лишних слов. Без лишних вопросов.

Я откидываюсь на спинку кресла, сцепляю пальцы у себя на животе, стараясь не думать о том, что может пойти не так. Всё может пойти не так. Всё. Свадьба с Ранией — единственный путь. Самый верный выход из ситуации, которая сложилась вокруг нее и меня. Мы словно бросаем вызов сразу двум кланам, двум судьбам. У нас нет времени, нет поддержки, нет благословений. Только она и я. Только никах, скромный имам, и Асхад — свидетель молчаливого сговора, который может нас или спасти, или добить окончательно. Но я знаю одно: я больше не могу без неё. И если это безумие — то я выбираю сойти с ума вместе с ней.

Организацию свадьбы полностью берет на себя Асхад. Это единственно возможный вариант — ни я, ни Рания не можем себе позволить суетиться, мельтешить, вызывать подозрения у родственников. Одно лишнее движение и всё сорвётся. Нас либо разлучат, либо уничтожат.

Я делаю то, что умею лучше всего — сохранять хладнокровие. Погружаюсь в работу, разбираю накопившиеся дела компании, вникаю в отчёты, общаюсь с персоналом. Всем своим видом демонстрирую, что занят исключительно делом. Строг. Сосредоточен. Ровен. Никаких нервов, никаких скачков эмоций. Я не страдаю. Я не метаюсь. Я даже не думаю о Рании на первый взгляд.

Разумеется, они следят. Я знаю об этом. Пусть не стоят у меня за спиной напрямую, но чувствую взгляды, движения, намёки. У деда есть свои люди — они не дураки, не новички. Они не станут задавать лишние вопросы, просто фиксируют и передают. Именно потому мне нужно быть безупречным.

То, что я был у Асхада — не проблема. Все знают, что мы часто пересекаемся. У нас общие тренировки, совместные обеды, разговоры о выходных, глупые мужские шутки. Всё это — часть нашего привычного образа, за которым легко спрятать самое главное. Что у нас может быть общего в делах — никто не поверит. И это хорошо. Мы с Асхадом давно договорились не смешивать бизнес с дружбой. Иначе всё разрушится.

Поэтому он молча берёт на себя весь удар. Места, документы, имам, время, детали. Он скрытен, но надёжен. Я даже не спрашиваю, как и что будет происходить, просто верю. Потому что иначе нельзя. Потому что я иду туда, откуда не будет пути назад.

Свадьба с Ранией — это не праздник. Это не про белое платье и фото на закате. Это решение. Бросок. Шаг в пропасть, если хочешь. Но, быть может, именно в этой пропасти наше спасение.

Асхад присылает сообщение, чтобы я пришел в клуб. Просто так на ночь, глядя он, не будет звать. От мысли о том, что все готово, меня бросает в дрожь. Я специально покидают офис поздно, сразу еду в сторону клуба. В зеркале заднего вида замечаю черный седан, следовавший за моей машиной по пятам. Сторожевые псы деда не отстают. Нужно быть предельно аккуратным.

В клуб меня пропускают без вопросов. Поднимаюсь на второй этаж, открываю дверь и замираю. Асхад сидит в полумраке кабинета, откинувшись на спинку кресла. Его лицо освещает только тёплый свет настольной лампы, от чего тени ложатся под скулами, делая его взгляд ещё жёстче. На столе чашка с недопитым кофе и телефон, который он тут же блокирует, как только я вхожу.

— Всё готово, — говорит он сразу, не поднимая глаз.

Я прохожу к нему, медленно, будто под весом невидимого груза, и опускаюсь в кресло напротив. Сердце гулко стучит в груди, но я стараюсь не показывать ни одной эмоции на лице, хотя понимаю, что Асхад итак знает, что внутри меня бушует в данный момент.

— Где? — хрипло спрашиваю.

— Дом, который когда-то сдавался под дачу в горах. В часе езды от города. Сейчас он пустой. Никто из «наших» не догадается искать вас там.

— Имам?

— Приедет. Я договорился. Старый знакомый семьи, человек надёжный. Вопросов не задаёт. Только условие — всё по шариату.

— Конечно, — киваю.

Асхад смотрит на меня пристально, будто изучает. В его взгляде нет осуждения, нет паники, лишь усталость. И что-то, похожее на тихую жалость.

— Ты понимаешь, во что влез? — наконец говорит он. — Это тебе не подростковый бунт. Это — война. И если ты женишься на дочери врага, назад дороги не будет.

— Я это уже понял, — тихо говорю. — Каждую ночь, когда не могу заснуть. Каждый день, когда вижу Ранию в голове и понимаю, что не смогу жить без неё.

Он вздыхает. Встаёт. Подходит к бару в углу кабинета, наливает себе воды. Выпивает залпом, опирается на стол и хмурится. Что-то его беспокоит. Или очень сильно переживает.

— Я всё устрою. Но, Эмир, — он поворачивается ко мне, — ты должен быть готов. Не просто к давлению, а к настоящей травле. И к тому, что кто-то может за вами прийти.

— Мы не дети, Асхад. Я всё понимаю.

— Хорошо, — кивает. — Тогда вот тебе адрес, — он протягивает бумажку, — завтра, ровно в восемь вечера. Привези её сам. Никому не говори. Даже ей до последнего. Пусть думает, что вы просто выезжаете из города. Меньше знаешь, крепче спишь.

Я беру листок. Он лёгкий, но в ладони ощущается как свинец. Читаю адрес, но буквы расплываются. Сосредоточиваюсь и уже мысленно накидываю маршрут нашего движения.

— Спасибо, брат, — глухо говорю. Асхад хмыкает, устало и зло.

— Ещё спасибо скажи, когда детей крестить… то есть в мечеть водить будете.

Мы оба почти не улыбаемся, но на секунду в комнате становится легче. На эту секунду мы просто друзья, два пацана, переживших слишком много. Мы будем друг за друга, никто и ничто не встанет между нами.

***

Рания волнуется. Внешне она старается выглядеть невозмутимой, слегка любопытной, но по напряжённым плечам, по тому, как она сминает свои пальцы, я понимаю, что её терзают противоречивые чувства. Не спрашиваю, как ей удалось выскользнуть из дома. Наверняка было непросто. У Атаевых никто просто так не выходит из дома, особенно дочь.

Мы едем молча. За окнами уже потемнело. Фары машин время от времени выхватывают силуэты деревьев, обочину, дорожные знаки. Я краем глаза слежу за ней. Она будто боится повернуться ко мне полностью, будто догадывается, что я что-то задумал. Её ладонь лежит на коленях, и я протягиваю руку, легко закрывая её своей. Она вздрагивает, но не отдёргивает руку. Сжимает в ответ.

— Ты куда меня везёшь? — наконец тихо спрашивает.

Я улыбаюсь уголками губ, не отрывая взгляда от дороги.

— Туда, где никто нас не найдёт.

— Эмир…

Она не продолжает. Только чуть поворачивает голову в мою сторону. Голос мягкий, почти шёпот. В нём страх, доверие и странная надежда. Я обожаю эту девушку. Меня разрывает от чувств к ней. И ни за что ее никому не отдам. Либо моя, либо ничья.

— Ты боишься? — спрашиваю, выравнивая руль на повороте.

— Нет. — Пауза. — Но я чувствую, что ты собираешься сделать что-то безумное.

Я усмехаюсь. Она мое безумие. Моя одержимость. Смысл жизни. Без нее не дышу. Не живу. Меня нет просто.

— Это не безумие. Это единственный путь. Я устал прятаться, Рания. Устал жить между строк, как будто мы ошибка, которую надо стереть. Мы с тобой не ошибка. И я хочу, чтобы в один момент всё изменилось.

— Что ты хочешь сделать?

Молчу несколько секунд. Потом выдыхаю:

— Хочу жениться на тебе. Сегодня.

Она резко поворачивает голову. Глаза расширяются, губы приоткрываются. Она не ожидала. Никак. И я понимаю: я успел раньше её страхов, раньше сомнений, раньше всех «если».

— Скажи, что ты со мной, — прошу, глядя на неё всего секунду, но в этой секунде вся моя жизнь. Рания молчит. Потом кивок. Едва заметный. Но он есть. И с этого момента мы теперь рядом друг с другом. Вопреки.

Приезжаем к забытому дому. В окнах тусклый свет, будто кто-то только что зажег лампы, проверяя, всё ли готово. Рания испуганно смотрит на меня, в её взгляде читается безмолвный вопрос: а вдруг это ловушка? а вдруг нас там ждут те, кто против нас? Я мягко улыбаюсь, сжимаю её ладонь и подношу к губам, целуя костяшки пальцев. Всем своим видом показываю ей, что здесь безопасно. Я рядом. С тобой. До конца.

Она чуть дрожит, но кивает, делая глубокий вдох. Мы выходим из машины. В эту же секунду со скрипом открывается входная дверь, и в проёме появляется мужской силуэт. Он замирает на мгновение, а потом делает шаг вперёд. Я узнаю походку, осанку, даже манеру смотреть исподлобья.

Асхад.

Он не улыбается, просто кивает, когда мы подходим ближе. Его лицо серьёзное, сдержанное, но я знаю — он не зря здесь. Он не предаст.

— Проходите, — говорит он, пропуская нас внутрь.

Рания смущается, прижимается ближе ко мне, опускает глаза, как только Асхад на неё смотрит. Не от страха, просто такая она — скромная, воспитанная, сдержанная. Я чувствую, как напряжены её пальцы в моей ладони.

Асхад бросает на меня короткий взгляд. В нём всё: тревога, удивление, понимание и молчаливое согласие. Он ничего не говорит при ней, не потому что не хочет, а потому что чувствует, как хрупок этот момент. Всё, что сказано громко, может разрушить эту тонкую ткань доверия.

Мы входим в дом. Там пахнет свежим деревом, пылью и чем-то тёплым, почти домашним. На столе лежат приготовленные бумаги. У стены стоит пожилой мужчина в белом — имам, которого Асхад привёз по моей просьбе. Он смотрит на нас доброжелательно, в его взгляде нет осуждения, лишь принятие.

— Я тут немного подумал, — говорит Асхад, чешет бровь, избегая прямого взгляда. — Всё же хочется немного праздника… Поэтому я купил Рании платье, а тебе новый пиджак. Чисто символически, без пафоса.

Его тон привычно отстранённый, будто речь идёт о каких-то рабочих мелочах. Но я знаю, что за этой простотой скрывается забота, внимание к деталям, которые не каждый друг возьмёт на себя.

Смотрю на Ранию. Она не поднимает глаз, но по тому, как её губа начинает дрожать, понимаю, что для неё этот жест нечто большее, чем просто одежда. Она справляется. Собирает себя по кусочкам, глубоко вдыхает, сжимает пальцы, но не позволяет ни одной слезе коснуться щёки.

— Спасибо, — только и могу сказать. Голос хриплый, внутри всё горит от благодарности, от осознания, что всё это происходит на самом деле.

Асхад отмахивается, будто это ерунда. Но я вижу, как он напряжён, как сдерживает собственные эмоции. Если однажды он попросит за него жизнь, отдам не задумываясь.

Рания уходит в комнату, и в тот же миг мне протягивают пиджак. Пальцы чуть дрожат, но я быстро надеваю его, поправляю рукава, выравниваю плечи. Становлюсь ближе к имаму, будто это поможет мне справиться с волнением. Слышу, как сердце бьётся слишком громко, будто на всю комнату.

Асхад деликатно стучится в дверь, затем исчезает за ней. Я непроизвольно напрягаюсь. Умом понимаю, он не причинит ей вреда, он друг, родной мне человек, но сердце всё равно не на месте. Я стою, как на иголках, и только когда он выходит обратно, взволнованно выдыхаю. Имам, стоящий рядом, краем глаза замечает мою реакцию и сдержанно улыбается, не произнося ни слова.

И вот — она. Рания. Она выглядит так, будто в ней соединены нежность и сила. Я не отрываю взгляда. Не могу. Она идёт ко мне, и я забываю, как дышать.

На ней простое белое платье до пола, с закрытым воротом и длинными рукавами. Ткань ложится мягкими складками, подчёркивая тонкую талию и хрупкие плечи, будто создана именно для неё. В одной руке Рания держит маленький букет полевых цветов — ромашки, лютики, васильки, собранные наспех, но в их простоте есть тихая чистота. Такие же цветы вплетены в её тёмные волосы, и я понимаю: именно за этим Асхад заходил к ней.

Я ещё никогда не видел невесты прекраснее. Для меня она единственная и неповторимая.

Рания подходит ближе. Сердце бьётся глухо и быстро, будто выйдет наружу. Я протягиваю руку, и её ладонь ложится в мою. Пальцы немного дрожат — и её, и мои. Но когда наши руки сцепляются, дрожь стихает. Мы стоим рядом, плечом к плечу. Весь мир за нашими спинами собирается в одну точку — в этот миг, в этот дом, в эту тёплую тишину.

Мы разворачиваемся к имаму. Он смотрит на нас спокойно и одобрительно, будто видит очередную пару, которых венчал уже десятки раз, но в его глазах я читаю понимание: для нас это не просто никах. Это наш выбор против всех правил. Наш маленький бунт против вражды и крови.

Имам поднимает Коран, начинает читать. Слова мелодично перекатываются в воздухе, а я слышу только своё имя и её имя, прозвучавшие рядом. Рания тихо выдыхает. Я слегка сжимаю её пальцы. Мы вместе. И когда имам произносит последнюю фразу, внутри что-то трепещет от восторга. Мы муж и жена, и никто теперь не сможет это отменить.

Асхад делает шаг вперёд, кладёт руку мне на плечо. В его взгляде читается усталость и облегчение, но больше всего — гордость. Он кивает Рании с уважением, словно приветствует сестру. Вновь смотрю на неё. Вижу в её глазах бурю эмоций, но она отважно смотрит на меня. Я легко наклоняюсь и касаюсь лба к её лбу.

— Спасибо, — шепчу одними губами.

Она чуть улыбается. И я понимаю, что сейчас, в эту секунду, у нас действительно получилось выбрать себя, нашу любовь. Вопреки всему.