15 глава. Рискую всем

— Я даже спрашивать не буду, где ты шлялась! — шипит мама мне на ухо, больно таща за локоть в сторону моей комнаты. Её пальцы впиваются в кожу, будто хотят оставить след, чтобы я помнила. Я спотыкаюсь на пороге, пытаясь не упасть, но она не останавливается, словно боится, что я вырвусь и убегу.

Я не успеваю даже слова сказать. Стоило только появиться на пороге дома, только вдохнуть знакомый запах родных стен, как мама тут же вынырнула из кухни и с ледяным лицом утащила меня в коридор. В сторону. Подальше от чужих глаз.

Я знаю, что дома брат и отец, но судя по дополнительной обуви у входа, у нас были гости. Кто-то из важных. Кто-то, кому нельзя показываться на глаза.

Грудь сдавливает. Я чувствую себя не дочерью, не человеком, а ошибкой, которую нужно срочно спрятать подальше, пока не стало стыдно. В связи с событиями прошлого вечера, это чувство усиливается. Мне страшно.

В комнате она закрывает за нами дверь и только тогда отпускает локоть. Я рефлекторно растираю кожу, и уже хочу что-то сказать, но мама поднимает палец — резкий, угрожающий, как выстрел.

— Ты хоть понимаешь, что натворила? — шепот становится громче с каждым словом, набирает ядовитую силу.

А я стою молча, и сердце колотится так громко, что кажется его слышно на весь дом. Прикусываю губу, пытаясь подобрать хоть какие-то слова, которые смогут объяснить, оправдать, упросить понять. Кто-то ведь должен быть в этой семье на моей стороне, стать моей защитой. Хоть кто-то…

Но, глядя в глаза маме, понимаю — не она. Она не будет щитом. Она будет мечом. Будет стоять за спиной отца, повторяя его слова, даже если в душе что-то сжимается. Даже если ей самой больно, она не станет мне опорой.

Остаётся только Валид.

Он — мой брат. Он был мягче, терпимее. Иногда казалось, что он видит меня настоящую, а не ту, которую ему рисовали родители. Он знал, что я не безупречна, но не осуждал. Я всегда чувствовала, что ему не всё равно. Но сейчас… я не представляю, как он отреагирует, когда узнает обо мне и Эмире. О нашем никахе. О предательстве — так это будет звучать для них. О том, что я выбрала мужчину, с которым нас веками учили враждовать. И всё же, несмотря на страх, я не жалею. Потому что впервые в жизни я сделала выбор сердцем.

— Мам…

— Замолчи! — прошипела она. — Я тебя перед отцом и братом прикрыла. Сказала, что ты уехала к моей подруге, та, мол, приболела, просила консультацию, и ты по доброте душевной у неё осталась. Ты не представляешь, чего стоила мне эта ложь!

— Но я тебя об этом не просила… — вырывается у меня, слишком тихо, но достаточно громко, чтобы она услышала.

Мама резко поворачивается, ошеломленно глядя мне в лицо. Словно я не просто противоречу, словно плюю в душу. На её лице удивление, обида, боль и ярость в одном замесе.

— Что? — её голос дрожит. — Ты сейчас говоришь мне, что не стоило скрывать твоё отсутствие дома ночью? Ты хотела, чтобы отец и Валид начали паниковать, с ума сходить? Чтобы весь район знал, что твоя мать не может уследить за дочерью? Чтобы нас позором покрыли?!

Я сжимаю пальцы в кулаки, пытаясь справиться с паникой. Ненавижу, когда начинают давить на чувство вины. Сразу хочется оправдаться. А еще вот это «паниковать»…. Если Валид и папа начнут наводить суету, поднимут всех. С одной стороны мне нужно быть благодарной маме, но с другой.… Хочется ответить за своим поступки.

— Но я взрослая. Мне уже давно есть восемнадцать. Я сама несу ответственность за свою жизнь. Я почти закончила университет. Я стану врачом…

— Врачом?! — мама вскидывает брови, хмыкнув так пренебрежительно, что у меня внутри что-то ломается. — Врачом ты станешь, если тебе позволит окончить университет муж.

— Муж?.. — Я замираю. Сердце обрывается, падает куда-то вниз. Первым приходит страх: неужели узнали? Но по выражению её лица понимаю — не про Эмира.

— Да, муж, — мама вздыхает тяжело, будто сама не верит в происходящее. — Сейчас с твоим отцом и братом беседуют сваты. Пришли люди из семьи Дайсарова.

У меня подкашиваются ноги. Я молча опускаюсь на край кровати, не веря в услышанное. Семья Дайсарова. Те самые. Отец давно мечтал породниться с ними. Он даже предупреждал меня: "не влюбляйся не в тех, твоё будущее уже решено." Но я наивно думала, что разговоры — это просто разговоры. Что у меня ещё есть время. Ошиблась. И теперь у меня есть муж, но не тот, кого пришли сватать.

— Рания? — в комнату заглядывает Валид. Увидев меня, улыбается тепло, по-семейному. — Пойдём, поздороваешься с гостями.

— Иди, — резко говорит мама, подтягивая меня с кровати за локоть.

Её руки спешно поправляют на мне одежду, приглаживают волосы, чтобы выглядела «прилично». Я будто кукла в её руках, но не протестую. Сердце стучит гулко и прерывисто, кажется, вот-вот остановится. Я выхожу в коридор, но едва миную порог комнаты, хватаю брата за руку, сжимаю её и поднимаю на него тревожный, полный мольбы взгляд.

— Валид…

— Всё хорошо, Рания, — мягко говорит он, думая, что меня пугает сама встреча с гостями. — Мы договорились о твоём браке со вторым сыном Дайсарова.

Мир будто хрустит внутри меня — треском, больно, почти слышно. Я надеялась, что брат меня услышит. Он должен меня услышать. Хочу, чтобы не настаивал, выслушал и понял, почему пошла вопреки воле семьи.

— Я не могу… — мой голос едва слышен. — У меня университет…

— Я об этом тоже позаботился, — кивает Валид. — Я поставил условие, чтобы тебе позволили доучиться и работать в поликлинике. Дядя поможет с трудоустройством.

— Я всё равно не могу… — шепчу, голос дрожит, как тонкая струна. Я качаю головой, чувствую, как ком подкатывает к горлу, сжимая дыхание.

— Почему? — Валид смотрит внимательно, но при этом всё равно ведёт меня в сторону гостиной, к отцу и его важным гостям.

— Какая бы ни была причина, она не такая, чтобы её нельзя было решить.

Я замираю. Вдыхаю. Закрываю глаза на долю секунды и с этим вдохом словно прощаюсь с покоем.

— Боюсь, моя причина нерешаема… — тихо говорю.

— Почему?

— Потому что… — я поворачиваю голову и вижу в дверном проёме отца. Его лицо побледнело, а взгляд… о, Аллах.… Этот взгляд будто лезвие, острое и хрупкое. — Потому что я уже замужем.

Валид замер. Он не сразу осознаёт, что я сказала. Не верит. Да тут любой не поверит, едва услышав сказанное. Я сжимаю кулаки, твердо решив быть честной до конца, быть откровенной перед близкими мне людьми, ставя на кон все, что у меня есть.

— Что ты…

— За Эмиром Канаевым, — доканчиваю я, тихо, но отчётливо.

Слова разрывают тишину как грозовой раскат. Отец всё ещё стоит на пороге. Его плечи напряжены, в глазах застыл лед. Ни крика, ни движения. Только напряжённое молчание, будто перед бурей.

Валид медленно поворачивается ко мне, его глаза расширяются — не от гнева, нет. От шока, недоверия и… страха. Страха за меня.

— Рания… Ты… Что ты наделала?..

Но я не отводила взгляда. Я не убегаю. Не прячусь. Я взрослая. Я сделала выбор. Я полюбила. И теперь готова нести ответственность за это всё. Даже если придётся гореть в этом доме как свеча, дотла.

Отец белый как снег. Его лицо — маска ярости и унижения. Он ничего не говорит. Просто хватает меня за руку крепко, до боли в суставах и тащит по коридору, как провинившегося ребёнка. Валид едва поспевает за нами, и я по глазам брата вижу: он уже понимает, что сейчас случится буря. Настоящая. Без пощады.

Мама, услышав шаги, выглядывает из кухни. Её лицо застывает в тревоге, но она не двигается с места. Не вмешивается. Только глаза, полные страха, бегают между мной и отцом, но рот плотно сжат, как будто сцеплён замком.

Дверь в мою комнату захлопывается с глухим стуком, и сразу же я получаю удар. По щеке. Потом по другой. И ещё. И ещё. Я не считаю. В этом нет смысла. Удары льются один за другим. Щёки горят, вспыхивают огнём, каждый новый удар отзывается гулом в голове. Но я не плачу. Я не позволю себе плакать.

Подбородок вздёрнут, губы сжаты до боли, спина прямая. Даже когда очередной удар выбивает воздух из лёгких, я не отвожу взгляда. В отцовских глазах ярость, оскорблённая честь, страх перед чужими словами и чужим мнением. Всё, кроме любви.

— Как ты могла?.. — хрипит он, наконец, голос рвётся из горла, как ржавая сталь. — Как ты посмела опозорить моё имя?..

Я молчу. Я боюсь, что любое слово вызовет новую волну злости. Но и молчание не спасает. Он хватает меня за плечи, трясёт, будто пытается вытрясти из меня оправдание, а может вернуть себе ту покорную дочь, которой он хочет меня видеть. Но я больше не покорная. Я — жена. Женщина. И мой выбор сделан.

Сзади слышу шаги. Валид входит в комнату, и, к счастью, именно он отрывает отца от меня. Он его немного отодвигает в сторону, заслоняет меня собой, будто пытается защитить.

— Хватит! — резко, твёрдо произносит брат. — Ты её уже ударил. Всё. Довольно!

Но отец не сразу отступает и соглашает со сказанным. Его дыхание тяжёлое, глаза налиты кровью, пальцы сжаты в кулаки. Мне кажется, что он вот-вот кинется на меня кулаками и изобьет до потери сознания, настолько ужасно страшным он выглядит. Я всё ещё стою на ногах, не оседаю, дрожу, но не от боли, а от того, сколько ненависти увидела сейчас в человеке, который должен был быть моей опорой. И всё же я не падаю на колени. Не прошу прощения. Я стою. Потому что теперь у меня есть за кого стоять.

— Ты не понимаешь… — срываюсь я, голос дрожит, но я говорю, смотря отцу в глаза. Говорю, потому что молчать больше нельзя. — Эта вражда — бессмысленна. Она не ведёт ни к чести, ни к справедливости. Только к новым похоронам. Тагир сам провоцировал конфликт.

— Что ты сказала?.. — голос отца становится тише, опасно тише. Он всматривается в меня, как будто слышит не дочь, а предателя. — Ты сейчас защищаешь убийцу твоего брата?

— Я говорю правду, — выдыхаю, чувствуя, как от этих слов что-то внутри меня обрывается. — Я всё видела, я была тогда в этом клубе. Тагир был пьян. Он первым начал драку. Он ударил Эмира ножом. И если бы не вмешались, всё закончилось бы иначе… возможно, хуже.

Отец отворачивается. Его лицо пылает от внутреннего напряжения, руки всё ещё дрожат. Я знаю, он не может просто принять сказанное. Для него это равнозначно предательству. Он годами жил с мыслью о вражде, истоки которой уже никто не помнит, враг убил его сына, повод мстить и дальше десятилетиями.

— Его убили, — глухо говорит он. — Моего ребёнка. Мою кровь. Ты говоришь — "вражда бессмысленна"? Спросила бы у его матери, каково это хоронить сына, которому было двадцать три года. Ты не имеешь права говорить мне, что важно, а что нет.

— А я не хочу, чтобы ты хоронил ещё кого-то. Чтобы я хоронила тебя, Валидa… себя. — мои глаза наполняются слезами, но это не слабость. Это боль. — Я не защищаю Эмира, потому что люблю его. Я защищаю его, потому что он не виновен. Потому что ты хочешь войны, которой не должно быть.

Валид кладёт руку мне на плечо, в его взгляде тревога, сочувствие, непонимание. Он колеблется, стоит между отцом и мной, и я знаю — это момент, который расколет нас или сделает сильнее.

— Папа… — он тихо говорит. — Мы должны услышать её. Мы слишком долго жили чужими словами. А сейчас она — единственная, кто говорит от себя. Не за семью, не за кровь, не за месть. Просто за себя.

Отец молчит. И это самое страшное. Потому что я не знаю — молчание это перед бурей или перед разрывом. Но я больше не отступлю. Теперь он знает. Всё. И я уже не девочка. Я выбрала своего мужчину и свою дорогу.

Отец молчит недолго. Но эта пауза меня страшит до чертиков. Кто знает, что у него сейчас в голове. У меня даже мыслей нет по поводу того, что он решит в отношении меня. Казнить или помиловать.

— Ты всё равно выйдешь за Дайсарова, — произносит спокойно, словно уже всё решил. Его спокойствие страшнее крика. — Этот брак нужен семье. И он состоится, несмотря ни на что.

Я чувствую, как холод поднимается по спине. Смотрю на брата, Валид качает головой, словно сам не знает, как решить этот ребус, заданный отцом. Уговаривать его одумать бессмысленно.

— Ты... ты не можешь…

— Могу, — перебивает. — И сделаю. Проблемы с невинностью, — усмехается с ядом, — поправимы. Врачи всё подлатают. Я уж договорюсь. Главное, чтоб сама не болтала мужу о своем позоре.

Валид отступает на шаг, явно поражён словами, но и он не вмешивается. Хотя мог, ведь глава семьи, ведь имеет вес, но против отца не решается выступить. Он лишь потрясенно смотрит то на меня, то на отца.

— Пока свадьба не сыграна, — продолжает отец, — ты никуда не пойдёшь. Ни на учёбу, ни за порог. Будешь дома под замком. И телефон тоже заберу. Сама привела нас к позору, сама и будешь сидеть, пока мы твою грязь не отмоем.

Я качаю головой, дыхание сбивается. Это какое-то варварство. Прошлый век, будто бы мы не в двадцать первом столетии, а в смутное, мрачное время, где женщин запирают, как скот, а честь важнее души. Все вокруг давно свободные люди, делают выбор, любят, ошибаются, живут... Но не здесь. Не в этом доме. Видимо, отголоски далёкого прошлого всё ещё гудят в голове отца, как неутихающий колокол. И каждый его удар — это приговор.

Я поднимаю взгляд на Валида, надеюсь, что хотя бы он… хотя бы он встанет между мной и этим безумием. Но он виновато опускает голову, не смотрит на меня. Прячется взгляд будто все может перечеркнуть, разрушить мир, если он лишь встретится с моим.

Моё сердце падает вниз, разбивается на тысячи осколков. Я — одна. Совсем одна. Среди родных стен, в доме, где меня знали с первых шагов, теперь мне не найти ни капли защиты. Лишь решётки из долга, долга, который я никому не обещала.

— Папа… пожалуйста…

— Если хоть шаг в сторону, — прерывает он, подходя вплотную, — если посмеешь ослушаться, сгниёшь в подвале, как прокажённая. Я лично прослежу.

У меня подкашиваются ноги. Не от страха. От ужаса того, как легко моя семья, моя кровь. ставит меня на место вещи. Торг. Контракт. Чистота. Все по договорённости. Любовь — под запретом.

— Ты убьёшь меня, если сделаешь это, — шепчу я. — Своими руками.

Отец поворачивается к двери, делает несколько шагов, взявшись за ручку, поворачивает голову и тихо произносит:

— Ты умерла в тот момент, когда перешла черту.