16 глава. Кровь за любовь

Ночь прошла отвратительно. Я ворочался до рассвета, не находя себе места, то сбрасывая с себя одеяло, то вновь натягивая его до подбородка. Тревога внутри росла с каждой минутой молчания Рании. Я понимал, головой понимал, что если бы Рания могла, она бы давно уже вышла на связь. Она бы написала, позвонила, прислала хоть какое-то весточку, даже пустое сообщение. Но ничего. Пустота.

Сначала я убеждал себя, что рядом кто-то из её семьи, и она не может. Потому подумал, что возможно она устала после нашей свадьбы, отдыхает, спит. Мне нужно только подождать. И все же никак не могу себе простить, что отпустил ее домой, к ее родным. Это была плохая идея. И чем ближе был рассвет, тем отчетливо осознавал, что план пошел не по плану. А я ведь знал, что так будет. Знал и позволил ей уйти туда, где её ждали не с любовью, а с цепями. Позволил, потому что поверил. Потому что она так уверенно смотрела в глаза и говорила, что всё будет хорошо. Потому что я хотел ей верить. А теперь задыхаюсь от этой веры.

Я не сомкнул глаз. Лежал с открытыми глазами, смотрел в темноту, пока потолок не стал серым от наступающего утра. Потом сел на кровати, провёл ладонью по лицу и встал. Всё внутри будто стянуло тугой лентой — тревога, злость, вина и страх слились в один пульсирующий ком.

Холодный душ, будничные утренние манипуляции, после спускаю на первый этаж. Тихо. Пахнет свежим хлебом и еще чем-то вкусным. Иду в столовую. В нашем доме ничего не меняется. Всё по часам. Завтрак — святое. На нём обязаны быть все, кто в доме. И если ты не спустился к столу, значит либо ты уехал, либо умер. Других причин здесь не существует.

Я почти машинально захожу в столовую, вижу во главе стола деда, поглощенного за чтением утренней прессы. Эрен сидит по правую руку от деда с отсутствующим видом, по левую сторону мое место, однако рядом со мной стул занят. И мои губы сами по себе растягиваются в приветливую улыбку. Тикающая внутри бомба, готова в любой момент взорваться от напряжения, на мгновение перестает отсчитывать секунды.

— Эльхан, когда ты вернулся? — обхожу стол, сдерживая порыв подбежать. Он поднимается навстречу, даёт себя обнять — редкость, ведь он никогда не был любителем телесных проявлений.

— Буквально пару минут назад, — отвечает спокойно, мягко, — как раз успел к завтраку.

Он улыбается, и мне хочется стиснуть его крепче, прижать к себе, как в детстве, когда он был худеньким мальчишкой с вечно тёплыми руками. Скучал. Но вспоминаю — нельзя. Его нужно беречь. Осторожно отпускаю, ощущая, как в груди поднимается волна тёплой тревоги — та, что всегда живёт рядом с ним.

Поворачиваюсь и замечаю, что даже Эрен, вечно хмурый и собранный, тоже улыбается. Эльхан всегда умел размягчить нас. Он — наше солнце. Наш малыш. Даже если этому «малышу» уже двадцать, и он вырос в мужчину — тихого, замкнутого, с печальными глазами, в которых будто бы всегда отражается чужая боль.

Команды садиться нет, но дед смотрит на нас так выразительно, что мы молча занимаем свои места. За столом стоит тишина, только звяканье посуды и негромкое дыхание наполняют пространство. Я поворачиваюсь к Эльхану, будто невзначай, но внутри на самом деле жажду услышать его голос.

— Как у тебя дела в Штатах? — спрашиваю тихо. — Есть какие-то планы? Думаешь возвращаться?

Он слегка улыбается, привычно отшучивается:

— Поживём — увидим. Времени ещё много.

Пожимает плечами, будто не придаёт значения вопросу, но я-то знаю, как он обдумывает каждое слово. Я улыбаюсь в ответ, не из вежливости, а потому что сердце наполняется тёплым чувством. Он и правда совсем взрослый. Незаметно вырос. Становится мужчиной, несмотря ни на что. И мне так хочется, чтобы у него всё получилось. Во всём — в учёбе, в жизни, в любви. Чтобы ни один день не приносил боли.

А мы... мы сделаем всё, чтобы так и было. Я, Эрен, Эрлан — втроём. Мы встанем стеной, если понадобится. Потому что он наш младший. Наш самый светлый. И за него мы всегда будем держаться, как за солнце в пасмурный день.

— Эмир, какие у тебя сегодня планы? — дед поднимает на меня свой цепкий, внимательный взгляд, и я на долю секунды застываю, будто на допросе.

В голове пусто. Расписание на сегодня я не открывал, не до того было. Всю ночь метался от одной мысли к другой, и с первыми лучами солнца меня вовсе отпустило, но не в спокойствие, а в пустоту. И вот теперь, под суровым взглядом деда, я судорожно перебираю в уме возможные дела, за которые можно спрятаться.

Он не терпит праздности. Для него безделье — это почти что преступление. Он сам не позволял себе отдыхать даже в минуты боли, и от нас требует того же. У каждого должен быть фронт. Поле, где ты решаешь, двигаешь, добиваешься, исправляешь.

— Нужно поехать на площадку, посмотреть, как продвигается объект в Старом районе, — наконец выдаю сдержанно, и сам удивляюсь, как уверенно это прозвучало.

Дед на миг задерживает взгляд, будто сканирует — врет или правда. Но, видимо, находит в моих глазах достаточно убежденности, потому что лишь слегка кивает.

— Не забудь заехать к Магомеду. Он говорил, что ты ему так и не дал ответ по встрече с инвестором.

— Заеду, — спокойно отвечаю, хотя внутри всё еще не отпускает тяжесть. Я бы с радостью сегодня вообще никуда не ехал. Закрылся бы где-нибудь, чтобы просто… переварить всё. Но это не про нас. Не в этой семье. Эмоции потом. Сначала — дело.

— И не ходи к дому Атаевых, — бросает дед, будто между прочим, поднимая к губам чашку с чаем. Но взгляд не между прочим. Взгляд — как камень на грудь, тяжелый, непреклонный.

Я выпрямляюсь, как по команде, будто инстинктом считываю вызов. Подбородок взлетает, губы сжимаются в тонкую линию, пальцы сжимаются на коленях, и я чувствую, как ногти впиваются в ладони. Не отвечаю — жду, даю шанс одуматься, перефразировать. Но он не собирается.

— У них сегодня праздник, — повторяет дед спокойно, но за спокойствием — глухая гранитная решимость, как в день, когда выносились приговоры.

— Праздник?.. — голос мой глухой, почти не мой, слова словно застревают в горле, а грудь будто сдавили тисками. — Какой?

Молчит. Отхлёбывает чай. И это молчание громче любых слов. Мне хватает выдержки сохранить на лице беспристрастную маску, отточенную за годы жизни под прицелом взглядов деда. Медленно режу хлеб, беру кусок сыра, ем — и всё будто механически. Еда встает поперек горла, но я глотаю, как солдат пилюлю перед боем. Мне нужно сохранить лицо. Не сорваться.

Когда дед, наконец, встает и уходит в кабинет, тишина за столом становится чуть легче. Будто снимают невидимый груз с плеч, но расслабиться я не могу. Внутри все кипит. Я тут же достаю телефон, набираю сообщение:

«Асхад. Срочно. Что происходит у Атаевых? У них гости. Похоже, сватовство. Проверь. Немедленно.»

Сердце бешено колотится. Я почти уверен, что знаю ответ, но надеюсь, что ошибаюсь. Хочу ошибаться. Хочу, чтобы это была дурацкая догадка, не более. Ну чувствую правду. Внутри уже темнеет, сгущается, как гроза над горами.

Эльхан говорит что-то про погоду, я киваю, выдавливаю из себя тёплую улыбку. Брат не должен видеть, как меня сжирает изнутри мои эмоции. Его порок сердца делает его уязвимым, а он не должен тревожиться. Не сегодня.

Эрен, напротив, молчит. Его глаза внимательно изучают меня из-под нахмуренных бровей. Он всё понял. Всё считал. Не первый год он мой брат. Но тоже не говорит. Просто прищуривается, будто предупреждает: Держи себя в руках. Не взрывайся.

Поздно предупреждать. Внутри уже раскаляется. И если мои подозрения верны, остановить меня не сможет даже он.

Асхад долго не отвечает, но я уже и не жду. Ответ мне не нужен, я его чувствую кожей, каждым нервом, каждой больной мыслью, которая не даёт выдохнуть и стучит в висках. Всё и так ясно. Дед ничего не говорит просто так. Это не предупреждение — это приговор. Осталось только исполнить. А он, старый волк, будто бы любя, ткнул меня носом в мою слабость — в мои чувства. И тут же дал понять, что чувства — это личное, а род — это общее. А общее — важнее.

Он видел, как я напрягся. Он это сказал намеренно. Зная всё. Про нас. Про никах. Про то, что я не отпустил. Никогда и не отпущу. И всё равно, как ни в чём не бывало, объявил о празднике в семье Атаевых. Потому что чувства, которые во мне, в нашей семье ничего не стоят. Потому что договор дороже любви. А любовь… пусть задыхается в груди, ломает рёбра, рвёт сердце — это твоя личная боль. Разбирайся сам. Но не мешай старшим вершить судьбы.

Никах отменить нельзя. Не только по религии. По справедливости. По совести. Рания моя жена. И если кто-то решил, что сможет назвать её своей невестой, я просто приду и напомню, чья она. Потому что иначе нельзя. Моя жена она только моя. И принадлежит только мне.

Возле дома Атаевых действительно полно машин. Праздник на весь мир. Нарядные женщины, усыпанный лепестками двор, музыка, разносящаяся по улицам — всё говорит о торжестве. Весёлое, шумное лицемерие. Я сижу в машине через дорогу, не двигаюсь. Пока. Смотрю, как отец Рании разгуливает по двору с гордо поднятой головой — он, наверное, давно ждал этой минуты. Помолвка с Дайсаровым — его билет в высшую лигу. Статус, вес, уважение, страх. Всё, чего он хотел. Всё, за что он готов отдать… даже дочь. Даже её свободу.

У Дайсаровых свои причины. Этот союз — не про чувства, не про молодую пару, не про счастье. Это торговля. Контракты без бумаги, скреплённые кровью и фамилиями. Несколько складов, находящихся под управлением Атаевых, давно греют глаз старшему Дайсарову. С Ранией в качестве невестки — они получают к ним ключ. Бизнес как искусство. Как война. Всё просчитано.

А я… я просто сижу. И во мне нарастает не гнев даже — нет. Что-то глубже. Горячее. Застилающее разум. Потому что это не сделка. Это моя жена. Невесту, возможно, можно оспорить. Но жену… не отдают. Ни за какие склады, ни за статус, ни за лица, изображающие радость, пока кто-то ломается изнутри.

Я смотрю на дом. И знаю — я туда войду. Нужно дождаться момента, и я умею ждать. Чувствую себя хищником, затаившимся в тени, наблюдающим за своей добычей. Не ради забавы. Ради спасения.

Радость и смех, доносящиеся из открытого двора, раздражают до скрежета в зубах. Все эти нарядные гости, притворные улыбки, пожелания «счастья молодой паре» — всё это ложь. Они празднуют предательство. Они чествуют сделку, в которой Рания — товар.

Крепко сжимаю мобильный телефон. Он вибрирует в руке — раз, потом ещё раз. Долгие, назойливые вызовы. Я не смотрю, кто звонил. Не хочу слышать ни уговоров, ни предупреждений. Сейчас — только тишина внутри и ярость по венам.

Медленно выдыхаю. Движение в доме становится суетливее. Пора. Я знаю, когда наступает момент. Выхожу из машины. Выпрямляю плечи. Шаг уверенный, твёрдый, как будто я гость. Как будто мне здесь рады. Стараюсь придерживаться тени, чтобы гости не сразу меня узнали. Благо людей слишком много, легко затеряться. Однако на проходе один из родственников Дайсарова смотрит с удивлением. Узнаёт. И застывает. Я не даю ему времени прийти в себя, прохожу мимо, как буря сквозь открытые окна.

Слышу голос муллы. Голоса родителей. Смех. И звон — звон браслетов, что она терпеть не может. Значит, заставили надеть. Я не чувствую ни ног, ни рук, когда врываюсь в гостиную. Всё в одно мгновение: люди оборачиваются, кто-то ахает, кто-то вскрикивает.

Мои глаза тут же находят Ранию. Она в красивом нарядном платье пудрового оттенка. С прической, макияжем, который не скрывает того, как она побледнела, увидев меня. Мне кажется, что она сейчас упадёт. Но держится. И даже не моргает. Наши взгляды сцепляются, и я стараюсь передать ей всё, что копилось внутри эти дни — ты не одна. Я здесь. Ради тебя. Ради нас.

Она тянется в мою сторону, на автомате, будто тело знает раньше разума. Но мать Рании вцепляется в её руку с остервенением, словно хватаясь за последнюю ниточку власти. Отец уже на ногах, лицо перекошено, что-то орёт — угрозы, приказы, проклятия, но всё это тонет в моём пульсе. Вижу, как Рания резко подаётся вперёд, вырывается из мёртвой хватки матери и делает шаг ко мне. Сердце выстреливает в грудной клетке. Она идёт. Выбирает меня. Среди всех — меня.

— Рания! — выкрикивает кто-то из старших Дайсаровых, но она уже бежит. Я на шаг вперёд, руки распахнуты, как щит. Мы встречаемся в центре зала, и в эту секунду я чувствую — ни за что больше не отдам.

— Эмир… — она задыхается. — Ты… ты пришёл.

— Конечно, пришёл, — тихо отвечаю. — Ты моя жена.

И тут всё рушится. Мужчины кидаются ко мне. Кто-то хватает за грудки. Кто-то кричит, что я с ума сошёл, что это позор. Кто-то из Дайсаровых первым замахивается. Я не думаю, просто реагирую. Быстро, чётко, как учили. Удар короткий, резкий и человек падает. Вижу, что это несостоявшийся жених валятся у ног.

— Уведите его! — вопит кто-то. — Вызовите полицию!

Замечаю, как один из мужчин семьи Дайсарова бежит ко мне. В руке у него нож. Он бежит слишком быстро, я успеваю отпихнуть Ранию и перехватить его за руку. Мы падаем вместе, боремся, и я чувствую, как сталь царапает кожу на боку. Обжигающая боль, но я не сдаюсь. Переворачиваю, бью головой нападавшего об пол. Он стихает.

Руки в крови. Люди вокруг в панике. Визг женщин, кто-то кричит «убийца», кто-то кидается за телефоном, кто-то снимает. А я стою, держу Ранию за руку. Она вся в слезах, но лицо упрямое, как у матери. Она уже не дрожит.

— Пошли, — говорю, тихо, и она кивает.

Мы бежим сквозь гостей. Мы вырываемся на улицу. Машины. Сигналы. Люди сбегаются. Кто-то кричит, что вызовет полицию. Кто-то уже снимает на телефон. Меня это больше не волнует. Я бросаю взгляд назад, на двери, в которых уже появляются мужчины с перекошенными лицами.

— Эмир! — доносится чей-то голос. — Ты перешёл черту!

На бегу достаю ключи от машины, открываю и сажаю Ранию. Сердце колотится в груди, руки в крови — своей и чужой. Я чувствую, как сзади бегут, кричат, но двери уже захлопнуты, двигатель ревёт, машина срывается с места, оставляя после себя пыль.

Мы едем некоторое время молча, все еще не веря, что сбежали. Что вырвались. Что оставили за спиной не просто зал, наполненный родней, а целый мир, выстроенный из страха, власти и чужих решений. В груди гудит адреналин, в ушах стучит кровь. Словно только что выдернули гранату, и теперь мы в тишине, в пустоте, между взрывом и эхом.

Город остается позади, дороги пустеют. Виднеются горы на горизонте. Я сбавляю скорость. Руль держу крепко, руки еще не отошли от драки. Спина горит от напряжения. Бок ноет. В груди то же. Как будто всё разом.

Я краем глаза смотрю на неё. Рания сидит, вытянувшись, будто стержень в ней выпрямился, но кулаки белые. Губы поджаты. Плечи дрожат еле заметно. И только слёзы, одна за другой катятся по щекам, тихо, без всхлипов. Это не страх. Не паника. Это сброшенная тяжесть. Это боль, застывшая под кожей, наконец нашедшая выход. Она жива. Со мной. И, чёрт побери, это всё, что сейчас имеет смысл.

— Ты вовремя, — шепчет.

Я глотаю ком в горле. Не могу сразу ответить. Просто тянусь, не отрывая взгляда от дороги, и беру её ладонь. Её пальцы ледяные, но не отдёргивает руку. Она позволяет. Сжимает в ответ.

— Я всегда буду вовремя, — тихо говорю. — Клянусь, Рания.

Она поворачивается ко мне. В её глазах всё сразу: усталость, обида, любовь, страх, злость, слабость, сила. Такая смесь, от которой хочется орать и целовать её до головокружения.

— Теперь они нас не отпустят, — произносит с глухим спокойствием. — Ни мои, ни твои. Они не прощают такое. Ты это знаешь.

Я киваю. Конечно, знаю. Вырвав её из рук отца, унизив семью Дайсаровых, я подписал себе приговор. Им нужен не только контроль, им нужна демонстрация силы. А я стал той занозой, которую нельзя игнорировать.

— Значит, придётся быть быстрее, умнее и сильнее, — говорю, не размыкая наших пальцев. — Мы ведь знали, что просто не будет.

— Главное — мы вместе.

Она прикрывает глаза и слабо улыбается сквозь слёзы. И я сжимаю её руку чуть сильнее. Потому что да. Это — главное.