ГЛАВА 9

Мия

События закрутились со скоростью света, мое сознание даже не успевало отцифровывать реальность происходящего. Я как будто попала в состояние между сном и реальностью, перешла в туманное измерение, в котором стало так невероятно хорошо, но что-то внутри каждую секунду кричало мне, что это иллюзорно.

Всему виной перемены в поведении Дэймоса…и резкое изменение его намерений по отношению ко мне. Еще буквально вчера, он высокомерно называл меня шлюхой, которую он купил. А на завтраке после аукциона, и после нашей горячей примирительной ночи, он сделал мне…предложение.

В предложении Дэймоса не было обещаний, клятв любви, высокопарных слов. Честно говоря, я даже толком не запомнила что он сказал при всех инвесторах, светским бомондом и журналистах. Я пребывала в таком шоке, что даже не успела осознать, как моя рука оказалась в его ладони, как он открыл бархатную коробочку, как все вокруг замерли в ожидании моего ответа. Помню только взрывы аплодисментов, вспышки камер, улыбки на лицах людей, которых я не знаю и которые не знают меня. И его глаза, которые смотрели на меня так, будто он только что выиграл самую важную сделку своей жизни.

И вот я снова сижу в нашем частном самолете уже в другом статусе и пялюсь на обручальное кольцо. Оно плотно сидит на моём пальце, такое тяжёлое и холодное, как нетающего льда. Бриллиант огранки «маркиз»: вытянутый, заострённый с обоих концов, как лезвие ножа или слеза, застывшая в платине. Он, черт возьми, огромный, и когда я двигаю рукой, он сверкает так ярко, что режет глаза. Вокруг центрального камня рассыпаны маленькие бриллианты, обрамляющие его, словно корона. Это изящно, эксклюзивно, дорого…

Как всё, что связано с Дэймосом Фордом.

И каждый раз, когда я смотрю на это кольцо, внутри поднимается странное чувство. Не радость, не гордость, а что-то похожее на панику. Потому что это кольцо, кажется, не символ любви Дэймоса. Это символ владения. Это печать. Это способ сказать всему миру: она моя, и никто больше к ней не прикоснётся.

Но почему?

Голос Алекса в голове не умолкает ни на секунду: «Он использует людей».

И почему все закрутилось именно так, что я все больше помещаю себя в рамки, где рано или поздно, окажусь между двух огней. Ведь предать его станет в тысячу раз больнее.

Потому что теперь это не просто контракт.

Я не знаю, как мне жить с этим грузом на пальце и этой ложью в сердце, но я конечно сказала Дэймосу «да».

Расписались через два дня после предложения. Быстро, почти тайно, в мэрии Женевы: старинное здание с высокими потолками и мраморными полами, где наши шаги отдавались эхом, как удары молота по гвоздям моей судьбы. Только Николь и двое нанятых свидетелей. Эти незнакомые лица, которые улыбались профессионально и исчезли сразу после того, как мы поставили подписи. Никакого пышного праздника, никаких гостей, никаких фотографов. Только мы, чиновник, зачитывающий текст на французском, и кольца – два простых обручальных кольца из платины, которые Дэймос надел на мой палец рядом с тем самым бриллиантовым «маркизом». 7

Дэймос сказал, что большую свадьбу устроим позже, когда ситуация с Кайсом разрешится. Когда всё успокоится. Когда пресса забудет о скандалах.

Все произошло так быстро, как во сне при температуре тридцать девять градусов. Звучит смешно? Но это правда так. Как будто моя воля растворилась где-то между его предложением и этим моментом, когда я стояла перед чиновником и говорила «да» второй раз за неделю.

А потом мы прилетели сюда на Мальдивы, в рай, который выглядит слишком идеально, чтобы быть реальным.

Семь дней наедине.

Семь дней, чтобы узнать друг друга по-настоящему.

И семь дней, чтобы решить, рассказать ли ему правду о Мише, или продолжать лгать, пока ложь не разрушит всё, что мы пытаемся построить.

***

Мальдивы встречают нас белым песком и водой цвета аквамарина. Частный остров, арендованный Дэймосом на неделю. Вилла на сваях посреди океана, с панорамными окнами и стеклянным полом, сквозь который видны рыбы, плавающие под нами.

Рай.

Но даже в раю я не могу перестать думать и ощущать дурное предчувствие, что все это не продлится долго, как бы прекрасно не ощущалась эта жизнь.

Первые три дня проходят как в дурмане. Мы почти не выходим из виллы и бесконечно трахаемся, не в силах оторваться друг от друга. Спим до полудня, просыпаемся в переплетении простыней и загорелых конечностей. Дэймос заказывает завтраки, которые нам приносят на лодке и оставляют у двери. Тропические фрукты, свежевыжатые соки, круассаны просто тают на языке.

Мы едим на террасе, ноги свисают над водой, и я впервые за месяцы чувствую что-то похожее на покой.

Но он хрупкий. Как стекло, которое может разбиться от одного неосторожного движения.

На четвёртый день Дэймос ведёт меня к океану. Мы плаваем с масками, изучаем коралловые рифы и рыб, проплывающих так близко, что можно дотронуться. А когда возвращаемся на виллу, он укладывает меня на шезлонг, массирует ступни кокосовым маслом. Его сильные, но нежные пальцы находят каждую точку напряжения и мягко разминают. Кто бы мог подумать, что этот властный и жесткий в работе мужчина, может быть таким ласковым и заботливым котиком на отдыхе?

Ущипните меня, наверное, я сплю. Но именно это сочетание я обожаю в Дэймосе. Он властный и жесткий, но не жестокий. Строгий, но справедливый. Сильный для всех, но мне может раскрыть свои слыбые и уязвимые стороны. Страстный и грубый в постели, чувственный до секса.

– Расслабься, – шепчет он. – Ты слишком напряжена.

– Не могу, – признаюсь я честно.

Он поднимает взгляд, изучает моё лицо.

– Почему?

Пытаюсь подобрать слова. Как объяснить, что это безумное счастье, обрушившееся на меня, пугает меня больше, чем боль? Что я жду подвоха, потому что всю жизнь меня учили: если что-то кажется слишком хорошим, чтобы быть правдой, значит, так оно и есть.

– Мия, – Дэймос пересаживается ближе, берёт мои руки в свои. – Поговори со мной. О чём ты думаешь?

– О том, что боюсь, – шепчу я. – Боюсь, что это всё исчезнет. Что ты исчезнешь.

Его лицо смягчается.

– Я никуда не денусь.

– Я слышала это и в прошлых отношениях. В самом начале. Он тоже был нежным. Внимательным. А потом…

– Я не он. Опять ты это делаешь. Не смей сравнивать меня ни с одним другим мужчиной, – всерьез злится Форд.

– Знаю. Но страх иррационален, Дэймос. Он не слушает логику.

Он молчит, потом тянет меня к себе на колени. Я устраиваюсь у него на груди и слушаю, как бьётся его сердце.

– Расскажи мне больше об этих отношениях, чем они тебя так ранили, – говорит Дэймос тихо. – И о том, как вы вообще сошлись. Я хочу знать о тебе все. Даже то, что мне неприятно.

– Зачем? – напрягаюсь всем телом.

– Потому что это часть тебя, часть твоего прошлого, Мия. Нам нужно научиться…доверять, и узнать друг друга по-настоящему. Мне это тоже дается не легко, детка. Я ни с одной женщиной в жизни не вел глубоких разговоров.

Закрываю глаза, делаю глубокий вдох. Солёный воздух заполняет лёгкие.

– Хорошо, – шепчу я. – Но это длинная история.

– У нас есть время.

Открываю глаза, смотрю на океан. Волны накатывают на берег мерным ритмом, успокаивающим и бесконечным.

– Когда я переехала в Дубай, я бралась за любую работу. Поскольку бабушка нуждалась в дорогостоящем лечении, а моя знакомая очень хорошо поднимала деньги работая за границей в ресторанах, я решила тоже попробовать. Сначала я была хостес в ресторанах, затем, устроилась в подпольное казино, – Дэймос гладит мои волосы, не перебивая. – Кайс аль-Мансур увидел меня там, взял контакты. Дальше начались свидания и ухаживания, огромные букеты цветов и подарки. Через неделю подобного лавбомбинга8 он предложил мне разные форматы отношений, сказал, что в его мире все обсуждается заранее. Как видишь, не один ты сторонник контрактных отношений. Поскольку у моих подруг были похожие ситуация, я поняла, что соглашения и контракты в отношениях – нормальная практика для таких людей. В тот момент случился ряд плохих для меня событий: казино накрыла полиция, я потеряла источники дохода…и я очень устала от изнуряющих ночных смен и прочего. Я хотела одного: получить столько денег, чтобы не работать хотя бы год своей жизни и содержать бабушку, и параллельно, искать себя. Искать то, что мне действительно нравится. Для этого мне нужна была хорошая подушка безопасности, и он предложил мне необычную «работу» в рамках нашего романа. Дэймос, ты наверное, подумаешь, что это ужасно, но я была в отчаянии. К тому же, я действительно в него влюбилась. Я думала, что наверное, мне стоит просто побыть с ним, посидеть в отношениях год и посмотреть, как дела пойдут дальше. А мой ли это действительно человек? И я была такой юной и глупой. Он бы обеспечивал меня, я бы смогла найти дело по душе и отдохнуть…но не тут-то было. Он сказал, что хочет ребенка. Наследника, – звук застревает где-то в горле. Это та часть моей истории с Кайсом, о которой я никогда никому не рассказывала. Даже Эвелине. – Он предложил заплатить мне сразу хорошую сумму, если я решусь на ребенка в столь молодом возрасте, и он настоял, на том, чтобы беременность осуществлялась через ЭКО, поскольку он был помешан на том, чтобы иметь именно наследника. Я только потом осознала, что это неадекватно, я практически согласилась быть суррогатной матерью. Но честно, не уверена, что была вменяемой. Я имею в виду…быть молодой мамой, что в этом плохого? Я чувствовала, что даже если мы разойдемся и влюбленность пройдет, мой ребенок будет обеспечен до конца жизни. Кайс настаивал на ЭКО, по причине того, что так можно создать мальчика со стопроцентной гарантией. Девочка ему была не нужна. Я понимаю, как это ужасно звучит. Но на тот момент, я была в него слепо влюблена. Это было нездоровое чувство с примесью ненависти, типичные абьюзивные отношения. Я думаю, я просто нашла в нем отца, которого потеряла в столь юном возрасте. Зацепилась за сильное плечо и полностью не замечала никаких красных флагов. А они были алыми. Конечно, он был ужасным человеком всегда, но я на все закрывала глаза, поскольку знала, что без него я просто потеряюсь в этом мире без него. Вернуться в Россию? Зарабатывать тридцать тысяч? Я не могла вернуться туда, я уже не знала, кем я там буду. Потом, когда я забеременела, я уже чувствовала себя такой беззащитной без него и влюблялась все сильнее и сильнее…опять же, закрывая глаза на его ревность, газлайтинг и прочие моменты. Я даже не хочу вспоминать подробностей всего, это была не я, а какая-то другая девушка, позволяющая себя унижать или относиться к себе неопределенным образом. Все было как в тумане. Мне очень стыдно об этом рассказывать и обидно за себя, но говорю, как есть. Правду. Сейчас я понимаю, что никогда его не любила. Я просто нашла в нем опору и иллюзию безопасности, согласилась на беременность, а оказавшись уязвимом положении рядом с ним, приняла ощущение тыла за чувства к нему.

– Господи, Мия…

– Не суди меня, – голос срывается. – Я была в отчаянии. Долги, кредиты, бабушка больна и никаких перспектив. Родителей нет, мне не на кого опереться. Они ничего мне не оставили, и я не знаю, как так вышло, ведь они занимались значимой деятельности, – в глазах Дэймоса я замечаю странное выражение, когда упоминаю о том, что родители оставили меня без всего, но думаю, он просто шокирован моим рассказом.

– Я не сужу. Просто пытаюсь понять, как ты в это все вляпалась.

Делаю глубокий вдох, заставляю себя продолжить.

– Когда тест показал две полоски, наши отношения стали прекрасными, и я еще больше уверовала в то, что сделала правильный выбор. Он начал проводить со мной все свое время. Но это все равно были полные эмоциональные качели.

Закрываю глаза, и картинки всплывают перед внутренним взором. Кайс, приносящий мне клубнику посреди ночи, потому что у меня внезапно появилось желание. Кайс, читающий вслух книги, положив руку на мой живот. Кайс, целующий меня в лоб и шепчущий, что я прекрасна.

– Я поверила в то, что у меня наконец-то будет семья. Мне просто так хотелось быть с кем-то всегда. Снова, – слезы наворачиваются на глаза. – Я просто хотела семью. И очень ждала этого ребенка.

Дэймос молчит, но я чувствую напряжение в его теле.

– А потом начался период бесконечной ревности и вспышек гнева. Постоянный контроль: он начал проверять мой телефон, требовать отчётов, где я была, с кем разговаривала. Говорил, что это для безопасности ребёнка.

Слёзы выжигают глаза, но я не даю им пролиться.

– А потом, на седьмом месяце, мы поссорились. Из-за глупости. Я не помню даже, из-за чего. Он накричал на меня, я попыталась уйти…я жутко понервничала и…, – я не рассказываю Дэймосу всю правду до конца. Если он узнает, что Кайс толкнул меня, он начнет задавать вопросы, и все это дойдет до того, что он просто так этого не оставит, и выйдет на прямую атаку с аль-Мансуром. И тогда, может пострадать Миша. Я не могу быть до конца откровенна с Дэймосом, пока сын не в безопасности.

Дэймос обхватывает меня крепче, кажется, впадая в ужас и ступор от подробностей этой истории.

– Я потеряла ребенка, – слёзы всё-таки прорываются, катятся по щекам горячими дорожками. – Я три года оплакивала его, Дэймос. Три года жила с этой болью. Виня себя. Думая, что если бы не поссорилась, если бы промолчала, не стала бы вступать в открытый конфликт…поберегла бы свои нервы и состояние. Все могло бы быть по-другому.

– Тише, – шепчет Дэймос, целует мою макушку. – Это не твоя вина. Слышишь меня? Не твоя. Виноват только он. Скажи мне его имя. Немедленно, Мия. Он заплатит за то, что с тобой сделал, это я тебе гарантирую.

Я начинаю глухо рыдать в его грудь, и Дэймос просто держит меня. Не говорит, что всё будет хорошо. Не обещает невозможного. Просто держит, крепко, не давая развалиться на части.

Когда слёзы заканчиваются, я отстраняюсь, вытираю лицо ладонями.

– Дэймос, на самом деле, я не хотела…такие подробности…

– Спасибо, что рассказала мне, – говорит Дэймос тихо. – Я знаю, как тяжело это было.

– Твоя очередь, – сквозь всхлипы, тихо мямлю я.

Он хмурится.

– Что?

– Рассказать мне что-то. Что-то, о чём ты никому не говорил. Честный обмен.

Дэймос молчит долго, смотрит на океан. Потом делает глубокий вдох.

– Хорошо. Но сначала нам нужно выпить.

Встаёт, идёт к бару, наливает два бокала виски. Возвращается, протягивает мне один. Мы пьём молча, и алкоголь обжигает горло, оставляя приятное тепло в груди.

Дэймос смотрит на свой бокал, крутит его в руках, как будто это даёт ему время собраться, и я наблюдаю за ним: за этим человеком, который всегда знает, что сказать, который всегда контролирует каждое слово, каждый жест, каждую паузу. И впервые вижу, как он не знает, с чего начать, и это так непохоже на него, что у меня сжимается сердце.

– Ты не обязан, – говорю я тихо. – Если не хочешь.

– Нет, – отвечает Форд, не поднимая взгляда. – Честный обмен. Ты права. В интервью я говорю, что сделал себя сам, – начинает он, и голос звучит ровно, почти безразлично. Так говорят о вещах, которые давно решили не чувствовать. – Это правда. Но не вся. Потому что если бы не одна пара людей в Штатах, я бы пошёл по совсем другой наклонной.

– Приёмные родители? – тихо спрашиваю я.

Он смотрит на меня с лёгким удивлением, потом кивает:

– Да. Джон и Марта Форд. После смерти матери я попал в приют, и конечно, в таком взрослом возрасте, я был не особо кому-то нужен. Но они взяли меня уже в почти семнадцать лет, когда я уже был достаточно сломан, чтобы не верить ни одному взрослому человеку на земле. Они хотели взрослого сына, поскольку хотели о ком-то заботится, но много путешествовали по штатам и не были готовы возиться с маленьким ребенком. Я был уверен, что это очередная временная история, что через месяц меня вернут обратно, что я снова окажусь там, откуда меня забрали.

– Но не вернули.

– Не вернули, – повторяет он, и в голосе что-то тёплое, почти неуловимое, то, что он не привык показывать. – Джон дал мне образование, научил думать, говорил, что голова – единственное, что у тебя точно никто не заберёт. Марта… Марта просто была рядом. Не требовала, не давила, не пыталась сделать из меня другого человека. Просто была. Готовила по воскресеньям блинчики, смотрела со мной дурацкие фильмы, иногда обнимала, и я сначала не знал, как на это реагировать, потому что меня не обнимали лет с шести.

Молчу, и что-то внутри сжимается так сильно, что хочется взять его руку, но я не двигаюсь, потому что чувствую: он должен выговориться, и любое прикосновение может остановить его.

Вот цена силы, которой все восхищаются: за ней – мальчик, которому однажды сказали, что он ничего не стоит, и который посвятил жизнь тому, чтобы доказать обратное.

Мой недолюбленный мальчик. Который привык быть черствым, привык защищаться…привык избегать близости, поскольку никто и никогда не любит его безусловно. За широкими плечами сильного мужчины, почти всегда стоит боль, которую он превратил в империю…

Вот что обычно скрывается за плечами сильного мужчины, а огромный бизнес и работоспособность – часто результат гиперкомпенсации травмы, которую он так и не позволил себе прожить.

– Они сейчас в Штатах, – продолжает Дэймос, и голос становится чуть жёстче, как будто эта тема болит по-другому. – Я не могу въехать в страну из-за обвинений ЦРУ. А они не могут выехать – у Джона проблемы со здоровьем, операция, потом была реабилитация… Мы созваниваемся. Но я не видел их три года.

– Три года, – повторяю я тихо, и слышу в этих словах что-то знакомое.

Он кивает.

– Я не называю их мамой и папой. Никогда не называл. Не знаю почему. Может быть, потому что боялся, что если назову, то стану слишком уязвимым. Что если они исчезнут, это будет слишком больно.

– А они знают, что ты так думаешь?

Дэймос смотрит на меня долго, и в уголке его рта появляется что-то похожее на горькую улыбку:

– Марта однажды сказала: "Дэймос, я не требую, чтобы ты называл меня мамой. Мне достаточно знать, что ты позвонишь, когда тебе будет плохо". Я не позвонил ни разу. Звонил только когда было хорошо.

– Почему?

– Потому что когда плохо, я не хочу, чтобы кто-то видел меня таким, – говорит он просто, и в этой простоте столько боли, что у меня перехватывает дыхание.

Волны накатывают на берег, где-то вдалеке кричит птица, и я думаю: вот он, настоящий Дэймос Форд, тот, которого никто не видит, тот, которого он прячет за костюмами Brioni и холодными взглядами и контрактами на год.

– Расскажи про детство, – шепчу я. – Про то, что было до них.

Он смотрит на меня долго, как будто взвешивает, потом допивает виски, ставит бокал на песок.

– Родители ругались, однажды, он чуть не убил ее. За покушение сел в тюрьму. Когда он умер, она начала менять мужчин, – говорит он, и голос становится ровным, почти клиническим, так рассказывают о чужой жизни, не своей. – Один был хуже другого. А потом умерла и мама.

Не перебиваю.

– Я научился не плакать еще лет в пять. Буквально. Потому что если плакал, привлекал внимание, а внимание было опасным. Научился быть невидимым, тихим, занимать как можно меньше места. А потом понял, что невидимость не спасает, и научился контролировать. Контролировать всё вокруг: всех людей, все ситуации. Потому что контроль не оставялет места сюрпризам. А сюрпризы в моём детстве всегда были плохими.

– Дэймос…

– Поэтому я сублимирую всё в работу, – произносит Дэйм, и голос становится тише. – Потому что в работе всё просто: делаешь что-то, получаешь результат. Вложил и сразу получил с гарантией. Всегда понятно, что происходит, в работе и бизнесе всегда есть логика, причина и следствие.

– А в отношениях гарантий нет, – говорю я тихо.

– Никаких, – подтверждает он. – Любые отношения это риск. Огромный, бессмысленный риск. Потому что даже если кто-то полюбит тебя по-настоящему, он может бросить. Может исчезнуть. И самое непредсказуемое: он может умереть, а на это вообще никак невозможно повлиять. И ты снова один, только теперь ещё больнее, потому что знаешь, что потерял. А я всегда хотел большую семью, – добавляет он тихо, почти шёпотом, и эти слова падают между нами как что-то очень личное, очень хрупкое. – Всегда. Ещё тогда, в детстве, когда смотрел в окно на соседей: отец, мать, дети, собака, ужин за столом. Казалось, это самое невозможное, самое недостижимое на свете.

Молчу, и сердце сжимается так сильно, что больно дышать.

– Но с тобой я пошёл на этот риск, – говорит он наконец, поворачивается ко мне, и смотрит так, как смотрел на меня на закате первого дня здесь, так, как смотрят на что-то, что боятся потерять. – Не знаю почему. Что ты со мной сделала, Мия?

Я не отвечаю.

Потому что не знаю, что сказать, потому что слова кончились, потому что я смотрю на этого человека, на этого сложного, сломанного, невозможного человека, и понимаю: я тоже пошла на риск, и я тоже не знаю почему, и это страшно, и прекрасно, и безрассудно, и единственно правильное одновременно.

Вместо слов просто беру его руку.

Дэйм смотрит на наши переплетённые пальцы долго, потом поднимает взгляд на океан, и мы сидим так в тишине, и волны продолжают накатывать на берег, а я радусь тому, что мы по миллиграмму начали открываться друг другу. Сказали много правды сегодня…но далеко не всей.

К сожалению, у меня есть секреты, которые я не могу ему рассказать.