Глава 1

– Эшли мне безразличен.

– Но вы отлично до сих пор имитировали влюбленность.

Маргарет Митчелл «Унесенные ветром»

Кэндис

Месяц спустя

Я потеряла нормальную работу, постоянный доход, и уверенность в завтрашнем дне. Стоп. Никакой уверенности и не было, просто ровно месяц назад я покинула зону своего комфорта… и возможно, впервые за долгое время, начала жить по-настоящему.

Джеймс Грейсон…

Он не освободил меня от железных оков, невидимой цепью сковавших руки, но позволил… взлететь вместе с ними.

Наши встречи продолжились, вопреки сотням обещаний, которые дала самой себе. Наперекор тому, что мне приходилось проявлять фантазию, скрывая истинное положение вещей, и тратить большие деньги из запаса на «черный день», чтобы создавать иллюзию того, что я все та же Кэндис Карлайл – девушка голубых кровей, достойная партия для Джеймса Грейсона.

Денежную «подачку» Макколэя я отвергла, как и его щедрое предложение вернуться «домой».

Если бы не та ветвь сакуры, присланная Маком, я бы возможно прекратила встречи с Джеймсом. Но красноречивый жест Карлайла заставил меня испытать неимоверную ярость, а подсознание мгновенно прокрутило все варианты недалекого будущего, где я могла бы стать марионеткой Карлайла.

И все же…

Макколэй мне не по зубам, что бы я из себя там ни строила.

Всеми фибрами своей души я ощущала неминуемость надвигающегося урагана «Мак», и поэтому не нашла более гениального выхода из сложившейся ситуации, кроме как… найти того, кто защитит меня от неотвратимого шторма.

Уйти в укрытие, спрятаться за плечами кого-то не менее сильного и влиятельного.

По крайней мере, я очень на это рассчитывала.

Джеймс поймет… не верю, что его отношение ко мне изменится, как только он узнает правду обо мне. И об этом мне сказал его затуманенный страстью взор, направленный на меня, и улыбка, демонстрирующая соблазнительные ямочки на щеках, в которой раздвигаются его губы, когда я рядом.

Как ни крути, а ощущать на себе подобные взгляды успешного, достойного мужчины, а не очередного алкоголика из злачного бара, до дрожи приятно. Так хочется быть маленькой любимой девочкой, которую будут носить на руках и целовать на ночь, желая сладких снов.

Никогда не думала о том, что нуждаюсь в таком элементарном женском счастье, пока не услышала эти слова из уст Джека и не ощутила плотное кольцо его рук на своей талии перед тем, как погрузиться в сон.

Рядом с Джеком… я в первые в жизни чувствую себя нужной, важной, значимой. Я ощущаю себя той самой девушкой, которая вдохновляет его одним своим видом, голосом, и аккуратно брошенным ободряющим словом. Я отдаю себе отчет в том, что отыгрываю определенную роль идеальной девушки, достойной такого мужчины, искусно оплетая его сетями своего очарования, и в то же время хочу все бросить и убежать… пока не поздно.

Если бы не мама, я бы давно это сделала. Убежала бы куда-нибудь на другой конец Штатов. Там, где была бы все такой же Бесправной, но, по крайней мере, не тряслась бы каждый раз, вспоминая ветку Сакуры или похороны Руфуса.

Я и не заметила, как все так вышло, и как моя маленькая ложь в самолете вылилась в то, что я лежу в постели с этим восхитительным мужчиной, которого еще недавно назвала про себя «моральным уродом».

Это даже хорошо, что теперь я частенько ночую у Джеймса. Лишний раз не трачу деньги на пересечение моста Трайборо, наведываясь в серый и унылый Квинс исключительно ради работы. И каждый раз, когда я возвращалась в район, предназначенный для нас, второсортных людишек, я осознавала, насколько мне трудно дышать в этой дыре, в которую вывозят тонны мусора. Когда живешь в подобном месте пять лет, привыкаешь даже к самому страшному – воздуху, пропитанному ядом, и не замечаешь, как каждый вдох лишает тебя сил, энергии и туманит разум смогом и ртутью. Но стоило мне лишь пару раз съездить в местный Эдем, под названием «Манхэттен», как я ощутила разницу… и каждый раз мне все меньше и меньше хотелось возвращаться в Квинс, где каждый человек живет по инерции, словно биоробот, отправленный доживать свои дни на свалку.

Неужели так было не всегда? Или еще сто лет назад подобное разделение между слоями населения не бросалось в глаза, и от этого казалось, что все в порядке? Я не знаю. Сто лет назад меня не было. Думаю, что правды я никогда не узнаю, и, к сожалению, я не в силах ничего изменить…

И так думает почти каждый из нас.

Мне бы, как минимум свою жизнь привести в порядок.

За какую работу я только не берусь. Главное условие – почасовая оплата наличными, и обязательно в день отработанной смены. За месяц я успела поработать официанткой, администратором, сотрудницей склада, горничной… это так странно: днем я могла вычищать туалеты в Элитных квартирах, а вечером уже принимать теплую ванну в пентхаусе Джеймса, поедая Швейцарский шоколад, глядя на то, как солнце садится за вереницу небоскребов, и оставляет после себя лилово-розовую дымку на небе. Вид, от которого замирает сердце, и ты не веришь в то, что происходящее за стеклом – реальность, а не очередная цветная голограмма.

Несколько раз я танцевала в клубах, и благополучно покидала их, как только понимала, что заказчик требует от меня не только грязные танцы. Не все работодатели такие, как Оскар, да и танцами подобную работу назвать сложно – скорее, протирание пыли с шеста. И о том, как каждый раз давлюсь собственной гордостью, выходя на подобную смену, вспоминать не хочется.

Но разве у меня есть выбор? На самые высокооплачиваемые работы для Низших меня не брали. И я не уверена, что проблема лишь в том, что у крупных фирм нет свободных вакансий…

Но жаловаться и винить во всем Макколэя я не собираюсь. Если он думает, что подобными выходками сломает меня, доведет до отчаянья, и заставит приползти к нему на коленях со сложенными в мольбе руками, то он ошибается.

Не все твои расчеты верны, не так ли, Карлайл?

Я просто делаю то, что должна. Пытаюсь спасти маму, ищу свое место в этом мире, и… отчаянно хочу почувствовать себя по-настоящему живой, ощущая себя полноценным человеком, со свободным будущим и амбициозными планами на жизнь, а не ничтожеством и мусором под ногами Небожителей.

Открываю глаза, и с глубоким вдохом и выдохом избавляюсь от всех перегружающих сознание мыслей. Сладко потянувшись на постели, поворачиваю голову, и, кусая губы, разглядываю мужчину, лежащего рядом со мной. От его тела исходят мощные потоки тепла, покрывающие мою кожу мурашками. Джеймс такой горячий, и это несмотря на то, что мы проспали часов пять, после последнего эротического марафона, что лишил нас сил.

Мой взгляд изучающе скользит по его крупному телу, задерживаясь на рельефном прессе и бугрящихся под кожей мышцах.

Низ живота мгновенно тяжелеет, когда мой взор останавливается на приподнятом участке простыни над его бедрами. Острое желание оседлать Джеймса прямо сейчас отдается приятной пульсацией между сжатых бедер. Так хочу… опуститься сверху, руками опереться на твердые грудные мышцы, и ощутить его глубоко внутри себя.

Это не похоже на примитивное плотское желание или банальное физическое влечение. Скорее… я просто хочу почувствовать себя нужной, цельной, страстной и желанной… принадлежащей. За эти годы я здорово устала тащить все на себе, и мне элементарно хочется расслабиться, позволить себе испытать чувства, для которых, создан каждый человек во вселенной… не могу сказать, что моя симпатия к Джеку рождается в глубине сердца, но он определенно завладел моим разумом, который находится в вечных поисках надежности, спокойствия и свободы одновременно.

Головой я понимаю, что Джек тот самый вариант, с которым я смогла бы создать идеальную семью, завести детей… я еще молода, чтобы всерьез планировать детей, но стоит лишь подумать о том, как высока вероятность того, что после меня совсем никого не останется, мне почему-то становится страшно и жутко. Только представьте. Моя жизнь пройдет бесследно, словно меня никогда и не существовало.

Как и жизнь Эллисон…

Аккуратно перекидываю одну ногу через бедра Джека, слегка царапая его прерывисто вздымающуюся грудь, и не удержавшись от соблазна подразнить его, потираюсь о его член, ощущая, как кровь горячей волной приливает к внутренним мышцам лона. Судя по выражению его лица и ровному дыханию, он продолжает спать… засранец, и для кого я стараюсь?

Ладно, перейдем к тяжелой артиллерии. Джек не принуждал меня ни к чему подобному, несмотря на то, что сам неоднократно ублажал меня ртом… но теперь, когда я, наконец, дорвалась до близости и вошла во вкус, мне хочется попробовать все, что так долго проходило мимо меня.

Наверное, мое любопытство меня когда-нибудь погубит. Но, надеюсь, ему понравится.

– Просыпайся, сладкий, – нежно шепчу я, опускаясь к груди Джека, и прикасаюсь к ней губами. Медленно провожу языком по выемке горла, скольжу им по впадине между грудными мышцами. Вознаграждение в форме одобрительного стона за старания подстегивает меня еще сильнее. Украдкой поглядываю на то, как дрожат его сомкнутые веки и веду кончиком языка еще ниже, добираясь до косых мышц живота. Они напрягаются под воздействием моей ласки и поцелуев, и в следующее мгновение мои губы замирают над краем простыни, прикрывающей его вздыбленный член.

Одним движением избавляю Джека от ненужного куска ткани, сдвигая его в сторону… резко и немного нервно, как и судорожные выдохи, вырывающиеся из моей груди.

– Черт, детка. Скажи, что это не сон, – хрипло тянет Джек, и в ответ, я обхватываю его горячую плоть ладонью, с замиранием сердца смыкая губы на головке. Бедра Джеймса дергаются, все его движения выдают его безумное желание и полное удовлетворение от происходящего. Грейсон сжимает в кулак простыни и слегка толкается вперед, едва слышно шипя и ругаясь сквозь стиснутые зубы. Судя по реакции, я все делаю правильно.

Не знаю, нравится ли мне это… необычно, и странно. Низ живота опоясывает теплыми волнами, пока я изучаю его напряженный член языком, и пробую его на вкус.

– Это сон, милый. Нравится? – игриво спрашиваю я, сжимая его мужское начало в ладони, ощущая, как внушительная длина наливается и увеличивается в моих сомкнутых пальцах.

– Мне определенно нравится такое пробуждение, – коротко выдыхает Джек и приподнимается на постели, опираясь на локти. – Иди ко мне, ненасытная крошка, – я не успеваю войти во вкус, как оказываюсь уложена на лопатки и придавлена его тяжелым и сильным телом к простыни. Дыхание Джека переплетается с моим, пока я жадно ловлю губами воздух… не успеваю перекинуть его на спину, слегка теряясь от его утренней резкости и жадности. Джек раздвигает мои ноги коленом, и одним мощным толчком наполняет собой каждый сантиметр моего изнывающего от желания лона.

– Охренеть, крошка. В тебе так сладко, – шепчет в мои губы Джек, прежде чем начать ритмичные и чертовски приятные движения, лишающие меня способности трезво мыслить.

Очевидно, я слишком сильно возбудила его своим «необычным будильником», потому что Джеймсу хватает пары минут, чтобы достигнуть пика и кончить мне на живот. Я извиваюсь на простынях и протяжно кричу, расплываясь в сладкой улыбке, несмотря на то, что мне так и не удалось урвать свою порцию наивысшей эйфории.

Я читала, что это нормально. Многие женщины не испытывают оргазма. Мне нравится Джек, мне нравится секс с ним, и я хотела бы испытать нечто большее, чем просто «мне так приятно». То, что трудно описать словами… но пока, я лишь работаю в этом направлении, стараясь открыть в себе те грани чувственности, которые спрятаны за замками из моих страхов… и воспоминаний.

Но что-то мне подсказывает, что блоки, закинутые в мою «черепную коробку» еще в глубоком детстве и благополучно там запертые, никогда не дадут мне полностью расслабиться с мужчиной и получить то самое нереальное удовольствие на двоих. Ведь, несмотря на психологическое лечение Руфуса, во время секса меня частенько терзают страшные картинки и образы из прошлого, которые не дают мне сосредоточиться на себе и своем теле. Порой, я полностью погружена в свои мысли и воспоминания, но, кажется, Джек не чувствует того, что я нахожусь где-то далеко, а не с ним, и каждый раз восторгается моей сексуальностью и чувственностью.

А значит, мое умение пускать пыль в глаза, работает, как никогда надежно.

Мы с Джеком принимаем душ вместе, и на этот раз я убегаю от него в самый неподходящий момент, оставляя немножко «голодным», пообещав ему, что на кухне его будут ждать сладкие панкейки и апельсиновый сок.

– Ты у меня еще получишь, разбойница, – рычит Джеймс, но в ответ я лишь заливаюсь смехом, и наспех надев одну из его широких футболок, выбегаю из ванной комнаты, собирая влажные волосы в небрежный пучок.

Даже странно, что Джеймс, привыкший к роскоши, и «вылизанным» девушкам, так подсел на меня – я сильно сомневаюсь в том, что он не замечает моего простого характера, излишней эмоциональности, убогой одежды, и многих других вещей в поведении, что выдают меня с головой. Девушки его уровня совершенно другие – их черты лица и тела идеальны настолько, словно вылеплены вручную по идеальному рецепту. Бесконечные операции и «уколы красоты» давно ставшие нормой среди Элиты, превратили женщин в одинаковых кукол, сделанных на одном заводе… точнее, одним хирургом. Мама рассказывала, что ни одна уважающая себя дама из высшего общества, не позволит, чтобы кто-то увидел ее без слоя тонального крема на лице, а одалживание мужских рубашек и футболок, вообще считается дурным тоном.

Как бы там ни было… Грейсон смотрит на меня таким взглядом, словно не замечает ничего и никого вокруг. Наверное, я смотрела на него также, в свои тринадцать лет, когда он понятия не имел о моем существовании. Мужчины такие мужчины.

Что и делаю я: вопреки близости и совместному провождению времени, я очень часто убегаю от него, и никогда не позволяю ему в полной мере ощутить, что я уже завоевана.

Мистер Грейсон даже не подозревает о том, какой расчетливой стервой я могу быть… но это всего лишь защитная реакция, невидимая «броня», которую пришлось нарастить еще с малых лет жизни. Я никому не дам себя в обиду… больше никогда.

И словно в подтверждение моим мыслям, старые, но по-прежнему глубокие шрамы на спине мгновенно вспыхивают острой болью, заставляя меня выронить из руки лопаточку с очередным подрумянившимся панкейком.

– Черт, – через чур эмоционально выругавшись и вскинув руки, наклоняюсь за лопаткой и блинчиком, поднимая его с пола. Мощный шлепок по заднице застает меня врасплох, и я с рыком оборачиваюсь назад, тут же попадая в объятия Джеймса. Он такой мокрый и теплый, одетый лишь в полотенце, обернутое вокруг узких бедер, к которому тут же стремится меня прижать.

– Ох уж эти твои Европейские привычки. Зачем поднимать что-то с пола, когда за тебя может все сделать прислуга? – прищурив веки, интересуется Грейсон.

– Ну, тебе же нравится, когда завтрак готовлю именно я. Как-то не хочется оставлять после себя грязь. Это некрасиво, – ворчу в ответ я, игриво уворачиваясь от настырных поцелуев Джеймса. – Все почти готово. И, кажется, ты говорил, что опаздываешь на встречу…

Джеймс смотрит на часы и тяжело вздыхает, возведя глаза к потолку, и тут же расплывается в коварной улыбке:

– Кстати, крошка. На вечер среды ничего не планируй. Мой отец хочет знать, что это за девушка, которая вскружила мне голову, – его заявление вводит меня в такой ступор, что я едва продолжаю стоять на ногах, придерживаясь за край кухонной столешницы.

Очевидно, мое внутреннее состояние отображается в виде маски ужаса на лице, и Джек, вскидывая брови, продолжает:

– Я хочу познакомить тебя с родителями, Кэн. Заочно они тебя, конечно, знают и помнят, но понятия не имеют, кто же моя загадочная девушка, которой я посвящаю все свое свободное время. Если это не произойдет, моя любопытная семья не даст мне жизни. Ты же не против? – упираясь ладонями в его грудь, я задумчиво кусаю губы.

Я не просто «не против». Я в ужасе. Я заигралась, и все это слишком далеко зашло… знакомство с родителями, это очень серьезный шаг. К тому же, я не могу быть уверена в том, что отцу Джеймса неизвестна правда обо мне. Хотя, с другой стороны, откуда он может знать? Черт, это все неважно. Мне и думать нельзя о знакомстве с семьей Грейсон.

Сердце колотится так, словно вот-вот проломает ребра, и я очень надеюсь на то, что Джек не слышит его бешеные удары, и не замечает дрожь моих пальцев и губ. Внутри кипит целая буря эмоций, которые снова и снова приходится сдерживать в себе, отыгрывая роль идеальной девушки, не взывающей подозрений.

– Я как-то не уверена, Джеймс… – растерянно тяну я, пытаясь придумать тысячу и одну отговорку, которая отсрочит мою казнь. Для начала, стоит рассказать Джеку правду о себе, но на это не так легко решиться… я готова к тому, что для него мое происхождение не будет иметь никакого значения. А вот к другому исходу и к потере своего покровителя я совсем не готова. Да и концы с концами я свожу только потому, что Джек во многом меня обеспечивает, а подаренные им подарки я сдаю в ломбард и комиссионные магазины.

Боже, с одной стороны это звучит отвратительно, но с другой стороны… в большинстве своем Элиты живут на ворованные деньги, а значит, я ничего не краду, или, по крайней мере, старюсь так думать.

– Ты просто боишься, и я тебя понимаю, Кэн. Мой отец будет разглядывать тебя со всех сторон, и задавать не самые удобные вопросы. Но я уверен, что ты им понравишься. Да и Мак, наконец, узнает о нас… все-таки он мой лучший друг, и порой расспрашивает о загадочной незнакомке, которая сделала меня таким рассеянным. Ну что скажешь, крошка? Согласна на семейный ужин? – Джеймс раздвигает губы в легкой улыбке, обнажающей белоснежные зубы. А у меня душа наизнанку выворачивается от одного только имени «Мак». Не знаю, как отреагирует Карлайл на то, что мы вместе… и даже странно, что он до сих пор не знает об этом. Может он благополучно забыл обо мне, а то заявление на похоронах опекуна было лишь минутным помутнением рассудка?

– Джеймс, но… – я неопределенно пожимаю плечами, отводя взгляд в сторону. – Это очень серьезно. Ты хоть одну девушку знакомил с родителями?

– Они знали ее с пеленок, – фыркает Джек, вспоминая о своей бывшей. «Светская львица» Бьянка, породистая сучка, для которой такие, как я, не более чем пыль под ногтями. Джеймс клялся, что расстался с ней незадолго до встречи со мной, но я почему-то все равно не испытывала ревности по этому поводу, и не видела в ней соперницу. Я вообще не склонна к тому, чтобы сравнивать себя с другими.

Руфус и мама… они всегда говорили мне, что я особенная. И, несмотря на то, что причин «особенности» они не называли, я свято верила в эту истину, превращаясь из забитого Бесправного и гадкого утенка, в лебедя, расправляющего крылья.

Кстати, это первая мечта в моем списке. Станцевать партию Одетты в выдающемся балете на музыку Чайковского, о котором благополучно забыли. Сегодняшние постановки в единственном театре далеки от тех, что я часами просматривала за закрытыми дверями библиотеки.

– А других серьезных отношений у меня не было, – уже спокойным и серьезным тоном произносит Грейсон, сосредоточенно глядя мне в глаза.

– Я хочу, чтобы ты знала, что ты для меня нечто большее, чем просто крышесносный секс и… черт, я не знаю, как произносить все эти романтичные речи. Просто, хочу, чтобы все знали, что ты – моя девушка, – тихо шепчет Джек, обдавая теплым дыханием мочку уха. Его руки по-собственнически сжимают мои бедра, и я выгибаюсь в руках Джеймса, соприкасаясь низом живота с его напряженным пахом. Чтоб его… его желание, и приятные слова подкупают, заставляя ледяную оболочку, покрывающую сердце, треснуть.

– Звучит, как заявление законченного собственника.

– Никогда не был собственником прежде, – он мягко щелкает меня по носу, расплываясь в ласковой улыбке, которая взывает к моей совести.

Я расскажу ему. Обязательно расскажу всю правду. Сейчас… нет, сегодня вечером.

– Ты такой лгун, – хихикаю я. – Но звучит мило. Ладно, Джек… если для тебя это важно, я, конечно же, познакомлюсь с твоими родителями, но…

– Тсс, крошка. Никаких «но». А теперь давай позавтракаем. Я жутко проголодался. Если ты меня не накормишь, мне придется съесть тебя, – Джек подтверждает свои намерения страстным поцелуем, отнимающим мое дыхание, и следующие полчаса я прибываю в эйфории, завтракая вместе с самым потрясающим мужчиной в стране. По меркам средневековой Англии, Грейсон настоящий принц, а я… неугодная королевской семье служанка. Или, как было в Российской Империи… крепостная? Черт, мне стоило поменьше изучать мировую историю, чтобы не загружать свою голову ненужными сравнениями.

Я просто ловлю себя на мысли… что это было бы так здорово. Со временем, узнать друг друга еще ближе и создать настоящую семью. Превратить искры, что полыхают между нами в настоящее пламя, и одновременно найти друг в друге вдохновение, поддержку и заботу. Стать друг для друга лучшими друзьями. Меньше всего я бы хотела быть женой политика, но это все-таки лучше, чем всю жизнь облизывать шест, и затухать с каждым годом вместо того, чтобы жить… настоящей жизнью. Какой живут исключительно Высшие касты.

К тому же, лишь рядом с Джеком я смогу осуществить свою мечту. Вернусь на сцену, и постараюсь вернуть интерес людей к настоящему искусству.

Наверное, не каждая девушка в двадцать лет задумывается о том, какой вклад она внесет в историю целой страны, или пусть, даже парочки людей, но для меня это было некой целью в жизни, без движения к которой просыпаться по утрам не имеет смысла.

– Кстати, Кэн. Я знаю, ты была против того, чтобы я помогал тебе. Но на семейном ужине будет присутствовать Министр Элитной культуры, старый друг моего отца. Я думаю, что он с удовольствием рассмотрит твою кандидатуру, – кидает перед выходом Джек, еще больше огорошив меня подобной новостью. Я сама не замечаю, как подпрыгиваю на месте и начинаю визжать от радости. Эмоции бьют через край, сбивают с ног, и я просто кидаюсь к нему и несколько минут висну на шее Джеймса, без конца покрывая лицо и губы моего личного Волшебника горячими поцелуями.

Ну как тут не влюбиться?

– Я правда не хотела, чтобы ты как-то помогал мне. Но ведь… он сам сделает выбор, верно? Для меня это всего лишь возможность проявить себя, вспомнить, наконец то, к чему я так долго шла когда-то… ты самый лучший, Джеймс, – искренне признаюсь я, нежно потираясь носом о его нос.

– Не думай, что я не спрошу с тебя за эту услугу. Будь готова хорошенько расплатиться со мной этой ночью, – благосклонно отвечает Джек, мягко поглаживая мою попку, задирая свою же футболку на мне до талии. Его пальцы мгновенно находят тонкую полоску стрингов и сдвигают их в сторону, толкаясь внутрь без подготовки. Судорожно вздыхаю, сглатывая вставший поперек горла ком и прикрываю глаза от удовольствия. Невинные ласки превращаются в бурное прощание в коридоре, и только, когда дверь за Джеймсом закрывается с другой стороны, я могу, наконец, выдохнуть, и попытаться разобраться, что мне теперь со всем этим делать…

Ведь если я продолжу лгать, все это выльется в огромный клубок дерьма и грязи, который мне никогда не распутать.

Но сейчас я не успею приготовить свой душераздирающий рассказ и оправдательную речь, потому что я резко вспоминаю о том, что сегодня мне нужно навестить маму, и внести несколько тысяч на ее личный счет. Каждые две недели нужны новые лекарства и экспериментальные препараты, которые обещают, что вернут Эву к жизни.

Я, несмотря на то, что уже давно не верю в подобное чудо, не могу опустить руки, и просто оставить маму, прекратив попытки исцелить ее. Кто, если не я? Никто. Как бы хреново мне ни было, как бы низко я не пала, я сделаю все, чтобы вернуть искреннюю улыбку губам матери.

* * *

Превозмогая страх, заковывающий в лед каждую клеточку тела и закручивающий внутренности в тугой ком, продолжаю идти по направлению к кованому забору, служащему заплесневелым и ржавым барьером между психиатрической клиникой Квинса, и остальным миром. Не могу отделаться от терзающего душу чувства беспокойства и дурного предчувствия, связанного то ли со скорой встречей с врачами и мамой, то ли с тем, что завтра мне предстоит нелегкое испытание: знакомство с родителями Джеймса.

Конечно, если он до сих пор захочет меня с кем-то знакомить после того, как я выложу ему правду.

Несколько долгих и мучительных минут провожу в регистратуре клиники, то и дело вздрагивая от диких звуков, доносящихся с других этажей здания. Врачи из Низшей касты являются докторами самых низких категорий, и являются приверженцами неактуальной в наше время медицины. Они не представляют никакой ценности для Элитов, в чьих кругах данная отрасль находится на совершенно другом уровне. Как я уже и говорила, Высшие касты могут излечить почти любую болезнь, не связанную с разрушением мозга и сердцем, а скорее и вовсе – не допустить ее. Возможно… если бы Руфус успел отправить мою маму в достойную клинику, все было бы иначе, и мне бы не пришлось каждый раз терпеть эту боль, когда смотрю в глаза мамы, и понимаю, что она совершенно не узнает меня, не помнит… я бы так хотела вновь заглянуть в ее живые, искрящиеся светом глаза, а не в эти пустые, полупрозрачные стекляшки в которые они превратились. Ее зрение падает с каждым днем, и я понимаю, что ее нахождение здесь – практически бессмысленно.

Я бы могла рассказать Джеку все. С самого начала. С момента моего рождения, все, что помню. И… если бы он только все понял. Принял бы мое прошлое и происхождение, пообещал бы защищать от призраков того страшного времени и оберегать от ночных кошмаров…

– Мисс Сторм, рад Вас видеть, – мистер Картер, доктор моей мамы, встречает меня вежливой улыбкой и ободряющим кивком. – Я буду ждать Вас у себя после того, как Вы пообщаетесь с Эвой. Она недавно приняла лекарства, все должно пройти гладко.

– Спасибо, мистер Картер, – мужчина провожает меня до дверей маминой комнаты, и уже через секунду я аккуратно приоткрываю дверь, за которой находится другая реальность… клетка забвения и безумия самого близкого мне человека. Резкий аромат медицинских лекарств, успокаивающих отваров, и тяжелый запах пыли, остывшей каши… и чего-то еще. Такого знакомого, что тело мгновенно реагирует обручем из мурашек в районе затылка и шеи. Сердце пропускает удар, когда я делаю глубокий вдох, и пытаюсь уловить и распознать этот приятный запах среди других, но ничего не выходит.

Мое внимание слишком быстро переключается на Эву, развалившуюся в кресле-качалке у окна. Мама буквально утопает в белом махровом халате, скрестив руки под грудью.

– Мам, – тихо зову я, ощущая, как сердце в груди сжимается, превращаясь в крохотный, пульсирующий агонизирующей болью, камень. Она не слышит. Безжизненный взор матери устремлен в одну точку, и ни один мускул не дрогнул на ее лице, когда я вошла, будто она не замечает моего присутствия.

Ну что мне сделать? Как ей помочь? – эти два вопроса рвут мою душу в клочья, из раза в раз, из года в год.

Нет на свете чувства хуже, чем ощущение собственного бессилия и беспомощности.

Не верится, что еще шесть лет назад она умела улыбаться, смеяться и верила в лучшее… болезнь слишком быстро сломила ее разум. Мгновение, и моей мамы, с которой мы прошли огонь и воду, перенесли ужасную потерю, и начали жить заново, больше нет. Но самое страшное, что я ничем не могу ей помочь, но никогда не сдамся, надеясь на то, что когда-нибудь жизнь повернется так, что она сможет вернуться ко мне.

– Эва, – повторяю я, замечая, как мамины плечи приподнимаются. Значит, сегодня она все-таки находится в сознании, а не прибывает в глубоком и безмолвном трансе, что уже очень хорошо.

– Уйди… – шепчут ее пересохшие губы, когда я встаю напротив нее. От этого короткого слова немеют кончики пальцев рук и ног, и я пытаюсь понять, ко мне она обращается или представляет на моем месте очередного представителя из ее грез и мании преследования.

– Уйди… Уйди, – раскачиваясь, вторит она, вздрагивая всем телом. Безмолвно вытираю ручейки слез, обжигающих щеки, глядя на то, во что превратилась мамочка. Глубокие тени под глазами, некогда молодое, свежее и красивое лицо исполосовано морщинами, будто шрамами… оставшимися от кровоточащих душевных ран.

Моя мать была такой красавицей.

А теперь… от былой красоты остался лишь пепел, пустой сосуд, практический лишенный разума. Смотреть на это страшно и больно. Но я никогда ее не брошу…

– Я сказала, что не хочу тебя видеть, Роджер, – вдруг произносит она, продолжая смотреть куда-то вдаль – на черный дым, выходящий из высоких труб завода, расположенного в Квинсе. – Ты солгал мне. Все это время ты лгал мне, – вскрикивает Эва, сжав кулаки на подлокотниках кресла-качалки. Мама не первый раз разговаривает с каким-то незнакомым мне Роджером, который, скорее всего, является плодом ее воображения.

– Ма… я не причиню тебе вреда, Эва. Все хорошо, – опускаясь на стул, рядом с креслом, уверяю ее я, но сама не верю в произнесенные мной слова. Бессилие и отчаянье собирается в колкий ком, вставший поперек горла, лишающий сил и дыхания.

– Как ты мог так поступить со мной, Роджер… ты должен был уничтожить меня. Лучше бы ты убил меня, чтобы я никогда не узнала правду… – нервно сглатываю, прислушавшись к ее тихому шепоту. Она никогда не говорила подобных слов прежде. – Мои девочки… из-за этого, они особенные, да? Таких больше нет… и не будет. Первые и последние. Первые и последние. Первые…

Что? Мои девочки? Мама. Она помнит. Она помнит о том, что у нее есть дочери…

Сердце в груди замирает, пульсирующая кровь в висках разрывает голову, но мне плевать на дискомфорт в теле. Не удержав в узде собственные эмоции, я срываюсь на хаотичный шепот:

– Твои девочки? Мам. Мама. Ты помнишь меня? Это я, Кэнди… – пытаюсь достучаться до Эвы я, но в ответ мама не удостаивает меня и взглядом, и наоборот сжимается в кресле, спрятав нос и губы в ворот махрового халата.

– Руфус, рано или поздно он вернется за ней. За Кэндис, – качает головой Эва, по-прежнему не замечая меня. В пустых глазах, я, наконец, вижу вполне живые эмоций – обнажающий душу страх и суеверный ужас… не за себя, за своего ребенка. – Мы все – никто. Марионетки, для тех, кому нравится играть живыми куклами… вот и все. Вот и все, – бессвязно произносит она и замолкает, прикрывая покрасневшие веки.

– Это я, мам. Мамочка, – шквал эмоций не дает мне справиться с проявлением собственных чувств. Не помня себя, не понимая, что делаю, я просто хватаюсь за руку Эвы, сжимая ее, ощущая тепло и биение слабого пульса под кожей. Легкие разрывает, и мне хочется кричать так сильно, чтобы с криком и глухими рыданиями вышло все, что спрятано глубоко внутри… за семью замками, некая страшная Тайна обо мне, которую я сама не в силах понять.

Секунда, и боль внутри сменяется испепеляющим гневом, превращающим кровь в раскаленную до красна магму. Необъятная ненависть охватывает меня в миг, когда родная мать хватает меня за предплечье, и впивается в него зубами с таким остервенением, что, кажется, намерена прогрызть мою плоть до костей. От боли немеет вся рука, и я кричу, сквозь сжатые зубы, чтобы не напугать ее сильнее и не спровоцировать на еще большую агрессию. Чудом, мне удается вырваться, и заметить, как в палату немедля вбегают врачи, вкалывая в шею Эвы дозу снотворного, которая тотчас лишает ее способности двигаться.

– Ма-ма… – надрывно выдыхаю я, ощущая гулкое биение сердца, которые не угомонить сейчас никакими травками и успокоительными. Такого еще, черт возьми, не было.

– Вам нельзя здесь оставаться, мисс Сторм, – распоряжается одна из медсестер, удерживая маму за плечи. Потирая место укуса, рассматривая глубокий след от ее зубов в форме полукруга, я все еще прибываю в шоке, ощущая внутри полную растерянность… и снова эту проклятую беспомощность, и страх… что все мои старания будут напрасны.

Никакие лекарства не спасут маму. Устаревшие, тем более.

– Милая, ты не принесешь мне чай? И клубничную пастилу. Я так люблю ее… – губы Эвы трогает слабая, но умиротворенная улыбка, но она по-прежнему не смотрит на меня, тихо обращаясь в пустоту.

Я хочу что-нибудь сказать или даже снова взять ее за руку, но ее следующие слова заставляют меня ощутить очередной приступ удушья, да такой силы, что я буквально физически ощущаю удавку, затягивающую шею в тугой капкан.

– А где он? Такой красивый молодой человек. В глазах лед, но в сердце такая сила… он подарил мне цветы, милая, – едва слышно шепчут ее губы, и она прикрывает их ладонью, будто смущаясь. – Красивые, правда… – еще тише произносит Эва и закрывает глаза, погружаясь в глубокий сон.

– Это единственный способ остановить приступ. Вам можно не беспокоиться. Она просто немного поспит… – поясняет медсестра, но у меня не остается никаких сил на негодование и возмущение, потому что мой взгляд мгновенно находит цветы, о которых поведала мама.

И как я не заметила, не почувствовала сразу? Не узнать запах сакуры невозможно, но аромат затхлости в помещении оказался сильнее…

Заставив себя сдвинуться с места, подхожу к прикроватной тумбочке, разглядывая уже три ветви сакуры, поставленные в белую вазу. Прикасаюсь к нежным цветкам, прекрасно понимая, что делаю это только ради того, чтобы найти очередное послание, которое оставил мне Карлайл. Да, я могла бы не читать, не смотреть, не открывать записку… но руки сами разворачивают потертый под старину конверт из пергаментной бумаги, и достают то, что находится внутри.

«Я устал ждать.

Вопреки твоим домыслам, я не хотел причинять тебе зла. Но ты не оставляешь мне выбора, девочка.

Ты нуждаешься в защите и заботе, Кэндис.

Твоя мама… хм, еще больше.

Я мог бы дать тебе все, если бы ты добровольно сделала правильный выбор. В полночь срок, данный мной, истекает. Он по-прежнему у тебя есть: вернуться в особняк моей воспитанницей. Или попасть сюда Бесправным мусором. Не заставляй меня сжигать твой сад дотла. И я сейчас не о том, что находится на заднем дворе резиденции».

О Боги, мистер Карлайл накатал мне целую поэму. Что происходит? Это так на него не похоже… и это просто мерзко и отвратительно, несмотря на нейтральный тон послания, в каждом слове сквозит неясная мне угроза, заставляющая мои щеки пылать от острого ощущения опасности, а сердце стучать с перебоями.

Судорожно сглотнув, и бросив на маму, уже уложенную на широкую кровать, прощальный взгляд, подавляю в себе чувство страха, волнения и неуверенности. Если я не соберусь, и поддамся панике, ничего хорошего не выйдет. Но если я брошу все и побегу выплясывать перед Карлайлом, соглашаясь с его условиями, это закончится еще большей потерей свободы, которой у меня, итак, нет.

Господи, как же я устала от этого. Ощущаю себя крошечной рыбкой, пойманной в сети, которую вот-вот вытащат из воды, и с довольной улыбкой будут смотреть, как она задыхается и трясется в предсмертных судорогах.

Перед глазами плывет, пока я несусь к мистеру Картеру, чтобы поинтересоваться о том, какого черта в моей матери допускают посторонних.

– А вот и Вы. Так быстро, мисс Сторм, – когда я вхожу в кабинет доктора, он переводит взгляд с разложенных на столе бумаг, и оглядывает меня с ног до головы каким-то странным, изучающим взглядом. Симпатичный мужчина, с проседью в волосах и мужественными чертами лица, но сейчас он раздражает меня своей нейтрально успокаивающей улыбкой, которую хочется немедля стереть с его лица и, наконец, выяснить, в чем дело.

– Я как раз хотел поговорить с вами… – мистер Картер встает, а меня наоборот приглашает присесть в кресло напротив. Но мне черт подери, сейчас не до вежливости. Легкие горят от невыраженной ярости и возмущения.

– Какого черта, к моей матери подпускают посторонних? – выпаливаю я, ощущая, как ногти врезаются в тыльную сторону ладони.

– Ох… вы о мистере Карлайле? – невинно вскидывая брови, переспрашивает Картер, словно этот глупый вопрос способен отвлечь меня от сути.

– Почему Вы пустили его? Зачем он приходил? Он ненавидел меня и мою маму. Уму непостижимо. За что я вообще плачу? Никаких сдвигов и результатов. Ваши дурацкие лекарства только убивают ее, а Вы – ничего не делаете, засыпая меня бессмысленными обещаниями и даете… пустую надежду… – мой голос срывается, и, прикрыв глаза, я делаю глубокий вдох, пытаясь сдержать бушующие в груди эмоции.

– Успокойтесь, мисс Сторм. Во-первых, мы не только ищем пути лечения Вашей матери, но и ухаживаем за пациенткой так, как ей это необходимо. Поскольку вы работаете, Вы не можете обеспечивать Эве полноценный уход. А посторонних мы к вашей матери не пропускаем, что Вы, – с натянутой улыбкой продолжает Картер. – Я думал, Вы знаете, что мистер Карлайл оплачивает более половины счетов за лечение Эвы с момента ее пребывания здесь, и Вам остается лишь оплачивать налог, проживание в клинике и самые дешевые лекарства.

На мгновение, я даже способность дышать потеряла. Гул крови в ушах становится таким громким, что мне кажется, я оглохну, не вынесу этого шума, разрывающего виски и голову. Приоткрыв пересохшие губы, я пытаюсь что-то сказать… переспросить… попросить повторить… но из моего горла выходят лишь сиплые звуки, прерываемые тяжелым дыханием. Что?

– Да, мисс, именно Макколэй оплачивал баснословные счета за Вас и Эву. Вы же знаете, какие огромные налоги вынуждены платить медицинские учреждения, и какие у нас расценки. А если и не знали, то только благодаря вашему покровителю. Об этом мне бы и хотелось с вами поговорить…

– Но вы ничего мне не говорили. Не поставили в известность. И… как такое возможно?

– А зачем нам это? Мы просто выполняли свою работу, и просьбу мистера Карлайла, который попросил не ставить вас в известность и…

«Попросил – отвалил денег».

– То есть вы приняли взятку? И допустили к моей матери человека, который нас ненавидит?

– Мисс Сторм, мне ничего неизвестно об отношениях, связывающих Вас и мистера Карлайла. Но поскольку он оплачивал все счета и даже платил на месяцы вперед, я делал вывод, что он желает вам только добра и выздоровления вашей матери. Как бы там ни было, он приходил, чтобы изъять свои деньги, вложенные в развитие нашей клиники, и не внес ежемесячную оплату размером сто двадцать тысяч долларов, и я вынужден поставить вас в известность, что, если данная сумма не будет внесена ближайшие два дня, мы будем вынуждены попрощаться с вами. И с нашей дорогой пациенткой тоже.

– Что? Вы собираетесь просто взять и выкинуть мою маму на улицу? – задыхаясь, и до сих пор не в силах поверить, что его слова – не долбаный сон, спрашиваю я.

– У нас нет выбора, мисс. У нас очередь, мы единственная психиатрическая клиника для Низших каст. Поэтому… многие только и ждут, когда освободится место. У нас есть обязанности перед Элитой, о которых Вам прекрасно известно. За неуплату ежемесячного налога, нас закроют, и мы все лишимся дохода… да что я вам рассказываю? Вы сами прекрасно знаете, как работает система. Только мы, в отличие от Вас, юридические лица, и боюсь, нас ждет кара пострашнее, чем просто остаться на улице без крыши над головой.

Уму непостижимо. Я ненавижу нашу страну и эту проклятую систему, которой каждый вынужден подчиняться. Да что же это такое? Когда все перестанут молчать?

– Вы все с ума посходили… Боже, у меня нет таких денег, – растерянно прошептав, я почему-то кидаю взгляд на запястье мистера Картера, замечая на его руке позолоченные часы, явно купленные на деньги, полученные им за «молчание».

Я по-прежнему не понимаю, что это за щедрый жест со стороны Мака. Что в голове у этого человека? Он сам выкинул нас на улицу, а потом… нашел мне работу, платил за мою маму. Честно говоря, я не хочу знать о причинах, потому что уверена в том, что он ничего не делает просто так.

Но осознание того, что все эти годы, я полностью зависела от него, и теперь, что-то ему должна, ложится неподъемным камнем на сердце.

– Мисс Сторм. Вы же все понимаете. Мы все выживаем, как можем. Мне очень жаль, и я очень надеюсь, что ближайшие два дня вы погасите долг. В противном случае – советую вам встретить Эву за воротами клиники. Иначе она просто потеряется, – последняя фраза звучит так, словно доктор говорит не о моей матери, а о нашкодившем питомце, который его утомил, и теперь от него нужно избавиться.

Это просто отвратительно. И никаких слов не хватит, чтобы описать то, что я сейчас чувствую.

Куда уж больше боли, бессилия и отчаянья? Осознания собственной зависимости и никчемности?

Я не должна жалеть себя, нет. И Макколэю управлять своей жизнью я не позволю, и тем более, добровольно не побегу в его ловушку. С какой стати?

Моя боль и растерянность не сильнее гордости и нерушимых принципов.

Мой «братец», кажется, забыл, что я выросла и стала сильнее. Улица закалила мою кровь и характер. К тому же, именно у меня припрятан «козырный туз», который может разрушить его жизнь и подорвать авторитет среди напыщенных Элитов – одно очень интересное видео, которое едва ли кому-то понравится из его окружения. Каждый Элит дорожит своей) репутацией, и я знаю, что она покупается, но хлопот это доставит немало.

Деньги на маму я найду сама, без его помощи. И дам сдачи, чтобы больше не смел вмешиваться в мою жизнь, и, наконец, понял, что я не одна из его игрушек.

Я другая. Боец с рождения. И не позволю, кому бы то ни было, вытирать об меня ноги.

Flashback

Макколэй

Опускаю взгляд на сжимающие Мегаминкс[4] пальцы, наблюдая за тем, как проступают вены на тыльной стороне ладони и предплечье. Правильное сочетание белков, жиров и углеводов с программой тренировок дают о себе знать – еще никогда мое тело не находилось в такой сухой форме, как сейчас. Спорт занимает огромное место в моей жизни, но не потому, что я люблю тягать железо, или бег по утрам. Для меня это необходимая нагрузка, создающая выброс определенных гормонов в кровь, которые позволяют мне регулировать работу головного мозга.

Поворачиваю одну из граней многогранника, вспоминая о том, что полностью не собирал его с двадцати лет, но незатейливая головоломка всегда лежит на моем рабочем столе. Один из двух подарков, что подарил мне отец.

Мне было пять лет, когда отец провел первую операцию, и первым, что я увидел, когда очнулся – эта головоломка.

Я молча собрал Мегаминкс, и протянул отцу многогранник, каждая грань которого была заполнена одним цветом.

– Молодец, Мак, – хвалит отец, поправляя съехавшие на переносицу очки. Я ненавидел, когда он надевал свой безупречно белый костюм, который напоминал мне цвет стен в том проклятом месте. Отец с любопытством оглядел собранный мною додэкаэдр и быстро разобрал его. – Повтори это снова, – приказал он, обращаясь ко мне таким тоном, каким обращаются дрессировщики к своим животным. Я молча принял многогранник из его рук, и начал быстро собирать, не понимая, откуда я знаю правильный и безошибочный алгоритм действий.

Отец все это время не спускал с меня глаз, лишь удовлетворительно улыбался и кивал, то и дело, печатая что-то на плоском прозрачном планшете.

– Хорошо. Очень хорошо, Макколэй, – торжественно объявляет Руфус, и наводит на меня свой планшет. Чуть позже, я узнал, что он делал в тот момент – сканировал мой мозг, наблюдая за его работой, отмечая, какие его участки сейчас активны.

– Реабилитационный период почти прошел. Самое страшное уже позади, мальчик. Главное, что ты жив, – последнее предложение он произнес очень тихо, но я расслышал каждое слово. Чуть позже, я осознал, что он рисковал моей жизнью, сделав это со мной.

Ему было плевать выживу я или сдохну в операционной капсуле. Ему нужен был идеальный сын гений, а не тот, что появился на свет.

После реабилитационного периода, о котором я почти ничего не помню, кроме того, что я заново учился жить, все изменилось. Словно кто-то увеличил яркость и контрастность моего мира. Я начал видеть ток, исходящий от каждого предмета, на который смотрю, и видеть его не как предмет, а как сочетание физической материи, отличающейся от соседней. Начал слышать в диапазоне от 1 герца до 320 килогерц. Острый слух зачастую является причиной моих бесконечных бессонниц. Я слышу долбанный звук земли, и гул космоса. Но это все неважно, я не хочу долго и нудно рассказывать вам о побочных эффектах своей гениальности.

Мой мозг без устали изучал всю информацию, которая попадала в поле моего зрения, но потом все резко оборвалось. На одном из сеансов занятий с отцом, я потерял сознание, а проснулся лежа на полу, с жуткой болью в затылке и вкусом крови на губах.

Отец посадил меня в капсулу, и произнес:

– Мак, для нас обоих начинается тяжелый период. С сегодняшнего дня ты должен пить эти таблетки, пока тебе не исполнится семь, – Руфус показал мне маленькую прозрачную таблетку, зажатую между указательным и большим пальцем.

– А что будет со мной потом? – я помню, как сжалось от страха мое сердце. Я хотел задать ему всего один вопрос: «Когда я умру?», но так и не решился.

Я хотел попросить его, чтобы он остановил это. Достал чип, освободил меня от этого кошмара и некого бремени, которое я был не в силах осознать. Но я знал, что он скорее убьет меня, чем сделает это. Я уже был достаточно умным, чтобы на глаз определить степень безумия, отражающуюся в его зеленых, похожих на мои, глазах.

– Потом ты вернешься к ним в четырнадцать лет, если все пройдет хорошо.

– А потом?

– В двадцать шесть, Мак.

– Я должен пить эти таблетки, чтобы не умереть? – тихо спрашиваю я, сжимая кулаки.

– Да, Макколэй.

– Тогда я не хочу их пить, – закричал вдруг я, толкая в грудь Руфуса, вскинувшего на меня тревожный взгляд. – Зачем ты со мной это сделал? – отстраненным голосом спросил я, после вспышки неконтролируемого гнева.

– Я посвятил всю свою жизнь генной инженерии и робототехнике, Мак. Я работал над одним экспериментом…

– Над каким?

– Я не могу тебе открыть этот секрет, Макколэй, – ухмыльнулся отец. – Когда-нибудь ты о нем узнаешь. Ты особенный. Если все пройдет удачно, для человечества больше не будет болезней. Можно остановить даже умирание мозга, победить смерть, в какой-то мере.

– Я особенный, – повторил я, вскидывая на него взгляд. – Теперь ты будешь любить меня?

– Любовь очень неоднозначное чувство, мой мальчик. Давай продолжим наши уроки? – и он отвернулся, напоследок бросив на меня холодный взгляд, заковавший мои вены и сердце в ледяные оковы.