Глава 2
То, что произошло, могло быть нежным, как дань любви, а могло быть и символом унижения и покорения. Это мог бы быть поступок влюбленного – или солдата, насилующего женщину из вражеского стана. Он выражал этим презрение и насмешку. Он брал ее, не любя, а как бы именно оскверняя, и поэтому она лежала неподвижно и подчинялась ему. Достаточно было бы малейшего проявления нежности с его стороны – и она осталась бы холодна и не почувствовала, что делают с ее телом. Но поступок властелина, который вот так, с презрением, постыдно для нее овладел ее телом, породил в ней тот страстный восторг, которого она так долго ждала.
Макколэй
Просто прикасаясь к ее коже, я уже могу ощутить ее слабый, едва заметный пульс, посчитать замедляющиеся с каждой секундой удары ее сердца. Его затихающий ритм говорит мне о том, что Кэндис близка к потере сознания.
Вполне ожидаемая физиологическая реакция на процесс связывания, полное обездвиживание тела, перенесенный стресс, психологическое давление, предательство ее многострадального «любимого»… Кэндис еще не поняла, что ее чувства к Джеймсу всегда были притянуты за уши, насквозь фальшивые, выдуманные. Ее мнимое притяжение к этому мужчине всегда было лишь способом убежать от реального влечения к тому человеку, кто всегда смотрел на нее сверху вниз. Каждый мой взгляд – как напоминание о ее раболепском прошлом, неприкрытый укор, в котором она видела вызов, и одновременно то, что привыкла видеть.
Кэндис может вечность отрицать правду, но истина от ее неприятия себя не изменится: как и у любой бесправной девушки, программа подчинения прописана в ее генах, выбита на коже, впитана с молоком матери, которая, так или иначе, желая того или нет, привыкла быть «под» несколькими слоями наиболее высших каст. Но и на миллионное стадо Бесправных, всегда найдется «белая овечка», жаждущая всем доказать, что именно она способна вырваться из закрытой поляны, чтобы жить жизнью, где она вправе решать, куда ей идти, где пастись, и как жить. Все ее существо жаждет свободы, простой человеческой и банальной свободы, и я это чувствую.
Так жадно и отчаянно жаждет. И так глупо.
Что даже не удивительно, почему Кэн всю жизнь подсознательно искала самый легкий путь «вырваться из грязи». Вот и вся ее пресловутая «влюбленность». Лишь желание добиться цели, урвать свою долю выгоды, применив женскую хитрость. Вдохнуть полной грудью, взобравшись на вершину Олимпа и навсегда стереть с себя клеймо рабства.
Правда в том, что она никогда не сотрет его с себя, до тех пор, пока считает, что оно вообще на ней есть. А она так считает.
Но наша маленькая «Долли» совсем забыла о том, что, выбежав за границу своей убогой и уютной полянки, вероятность наткнуться на серого волка слишком высока. Особенно, если путаться у него под ногами, или, например… выкладывать в сеть старые компрометирующие видео.
Не правда ли, в итоге у нас получается отличная история? И глупая «Долли», сама того не желая, вновь становится в центре генетического эксперимента, а время ее жизни продлится ровно столько, сколько нужно для осуществления моей цели.
Пульс Кэндис замедляется настолько сильно, что зубы сводит от разочарования и осознания того, что какой бы подходящей для эксперимента она ни была в эмоциональном плане, физически она очень слаба, и может умереть прямо сейчас, в эту секунду – просто потому, что процесс, запущенный мной, всегда будет отнимать у нее слишком много сил, постепенно опустошая досуха ее противоречивую душу.
И если она не вынесет его до конца, значит, Кэндис не та девушка, что мне необходима.
Мне нужна самая сильная и здоровая особь. Амазонка, мать ее. Буквально Wonder Woman[6].
Сверхчеловек, подобная мне, равная… единственная в своем роде. Но сейчас, Кэндис выглядит так, словно я выбил из нее все душу, а ведь я ее практически не трогал. По крайней мере, не так, как других кандидаток.
Миг растягивается в вечность, когда я внимательно смотрю в ее голубые глаза, постепенно теряющие прежний блеск и мерцание волн Карибского моря. Затухают, превращаясь в погасшие звезды, покрытые пылью стекляшки. Кэндис судорожно сглатывает, сдерживая немые слезы, и инстинктивно сжимается всем телом, подавляя в груди глухие беспомощные всхлипы и рыдания своей разодранной в клочья гордости.
Энигму трясет так сильно, что я ощущаю кратковременные, но сильные толчки ее слабой энергии, бьющей в сердцевину внутренней стороны ладони, и с каждым новым импульсом, все внутри меня… немеет от разочарования.
Я снова близок к тому, чтобы все бросить, оставить ее в покое. Мне бы не хотелось мучить куколку зря. Если она все равно не та…
Невероятное милосердие с моей стороны. И это после ее выходки.
С каждой секундой Кэндис теряет свое очарование в моих глазах. Ее прежде женственное, идеальное, сексуальное тело, кажется мне обычным, одним из многих, простым. Очередная пустая кукла. Я всегда считал ее другой, но сейчас понимаю, что смотрел на нее глазами своего отца, наделяя качествами, которыми Кэндис не обладает.
И тут у меня есть две новости, хорошая и плохая.
Первая – сейчас, именно сейчас, я не ощущаю никакой зависимости от «объекта», не чувствую ни малейшего намека, свидетельствующего о сексуальном желании к предмету своего исследования.
Я полностью контролирую себя и являюсь собой – таким, каким привык быть, и, честно говоря, это невероятное чувство. Твердо стоять на своих ногах, и полностью контролировать все процессы в своем теле силой разума.
Плохая новость состоит в том, что у меня нет времени на поиски более подходящей девушки. То, что сегодня я абсолютно здоров и прекрасно себя чувствую, совершенно не означает, что через пять месяцев, а то и раньше, я не превращусь в немощного мальчишку, неспособного сложить в уме два однозначных числа. Моя внешность, может, и останется прежней, но мозг умрет, куда раньше тела…
О, меня мало волнует, что станет со мной после смерти, и вспомнит ли обо мне Эрика, атакующая меня своими навязчивыми звонками. Мне важно лишь одно – все успеть и остаться в мировой истории Творцом, а не пешкой, безвольной пылинкой в бесконечном броуновском движении душ и жизней.
Мой закон прост.
Другой жизни не будет. Каждый должен выполнить свое предназначение.
– Что не так, Конфетка? Ты ведь этого хотела, когда отправляла видео? Разозлить меня, привлечь внимание? Вместо того чтобы спокойно вернуться домой. Выполнить мою просьбу. Неужели я дал тебе повод быть такой непослушной девочкой, а? – снисходительно спрашиваю я, сам удивляясь, насколько хрипло и низко звучит мой голос, и как каждое слово оставляет все новые и новые «бусинки» мурашек на обнаженной коже моей подопечной.
Хоть и физически я никак не реагирую на вид ее совершенного тела, по-прежнему запутанного в разрезанных ножом нитях из шелка, Мастер внутри меня признает насколько это красиво. Женственно. Слабый импульс тепла зарождается в районе груди, но я тут же блокирую его, и концентрируюсь на сжатых скулах девушки, хорошенько встряхивая Кэнди, желая немедля вытрясти из нее вразумительный ответ на свой вопрос.
– Всегда думай о последствиях, Кэндис. Это первое, о чем ты должна помнить, вступая со мной в непосредственную близость, – сквозь зубы, приказываю я, ощущая, как чертовски сильно сдавливаю пальцы на ее щеках. Сжимаю выпирающие косточки. Кэндис не издает и всхлипа боли, лишь с силой жмурится, стараясь сдержать вскрик боли. И это уже интереснее.
– Близость с тобой, Карлайл? – фыркает она надтреснутым голосом, смея высмеивать мои слова. – Мечтай. Я скорее сдохну, слышишь… – ее голос еще больше дрожит и затихает, голова опущена – что свидетельствует о том, что она только пытается казаться сильной. – Чем вступлю с тобой в любую «близость». И не позволю тебе просто держать меня здесь, как подопытного кролика для своих экспериментов с этими дурацкими веревками…
Экспериментов с веревками? Пфф. Веревки – всего лишь хобби, моя сладкая. Мои истинные мотивы касаются чуть ли не вопросов мироздания, а это небольшое увлечение лишь самый удобный и быстрый способ «выжать» максимум информации из таких, как ты.
– Какие громкие слова, Кэндис. А разве у тебя есть выбор? – спокойно спрашиваю я, превращаясь из хищника, в стороннего наблюдателя ее истерики.
– Я лучше полностью погрязну в грязной и самой низкооплачиваемой работе, чем буду терпеть тебя рядом с собой, – твердо произносит Кэндис, пока в следующее мгновение ее не выдает тяжелый выдох и слабый стон. – Отпусти меня… прекрати это. Почему мне так?.. Почему я все это чувствую? Что. Ты. Со мной сделал? – каждый дюйм ее хрупкого тела бьет мелкая дрожь.
Бросаю мимолетный взгляд на браслет, сигнализирующий мне зеленым светом, о том, что у Энигмы открылось второе дыхание.
– Что ты чувствуешь, малыш? – выдыхаю у мочки ее уха, мягко обхватив кожу зубами, потянув на себя. Я делаю это с наигранным энтузиазмом, потому что так нужно, и она мгновенно реагирует, вздрагивая еще сильнее, закрывая голубые глаза отяжелевшими от влажных ресниц веками. И она вздрагивает не от страха.
И закрывает глаза не от страха.
А от стыда, за то, что она сейчас чувствует. За то, как нуждается в силе.
– Я не могу это испытывать. Это не я. Ты чем-то меня накачал… состояние, как под кайфом… – тихо щебечет Кэндис, отчаянно мотая головой из стороны в сторону. Крупные завитки ее каштановых волос прилипают к влажной, покрытой бусинками пота, коже, привлекая мое внимание к утонченным, выпирающим ключицам и шее танцовщицы.
– Сволочь, – короткий всхлип, и она едва заметно сводит колени, заставляя меня презрительно усмехнуться.
Женщины… такие слабые и похотливые. Существа, созданные для услады наших глаз, и удовлетворения наших потребностей. Некоторые из них так любят доказывать обратное… что всегда смотрится смешно и глупо.
– А ты слабая, и устала бороться. Что-то кому-то доказывать. Ты просто хочешь жить, – низким, придавливающим ее душу к земле, голосом, произношу я. Гипнотизирующе медленным. – Все, в чем ты нуждаешься – это сила.
«Я нуждалась в ком-то сильном…» – вспоминается ее брошенная Джеймсу фраза.
– Все, чего ты хочешь – это ощутить эту силу. Здесь, малыш, – едва слышно произношу я, резко прижимая ладонь к ее гладким складочкам между стройных ног, и Кэндис не шипит и не сопротивляется в ответ. Она и не должна, не способна. Сейчас она безвольная марионетка в руках маэстро, и пусть только попробует вякнуть. – Скажи, насколько ты хочешь, почувствовать… кхм, силу. Хочешь ощутить ее в себе, быть оттраханной мной? Скажи, – продолжаю издеваться и провоцировать, откровенно скучая и строя из себя коварного соблазнителя, и постоянно бросаю взгляд на ослабевающий сигнал на браслете.
Слабый.
И мне скучно.
Снова…
Одергиваю ладонь с ее увлажненной против ее желания «малышки», и, ощущая горький вкус разочарования, молниеносно отворачиваюсь от объекта, смирившись с поражением. Все тщетно. Сегодня Кэнди уже выдала свой максимум, пора оставить ее в покое. А то еще и правда, помрет раньше времени. Стоит поработать с той информацией, что удалось достать…
И полностью погрузившись в свои мысли о предстоящей и длинной ночи в лаборатории, я делаю несколько шагов вперед, приготовившись отдать охране приказ о перемещении Энигмы в одну из капсул, которая станет ее новым домом.
Отец хотел, чтобы я позаботился о ней, и я был намерен это сделать, позволить ей чувствовать себя, как дома. Но пока неприятный осадок еще слишком свежий – поэтому я решил не спешить с исполнением последней воли своего отца. Разве что… я решил проблему с ее матерью, невольно порадовавшись тому, что ее мать всегда будет главным рычагом давления на Энигму, в случае особой необходимости.
Но потом, что-то пошло не так.
Еще никогда моя нить рассуждений не обрывалась так неожиданно, как в этот момент. Резкий, непредсказуемый момент.
Острая вспышка от «разрыва шаблона действий объекта» бьет по оголенным нервам, и в следующую секунду я едва ли не падаю на колени, ощущая мощный удар в спину, за которым следует истошный женский крик, граничащий с кошачьим рыком. Звериным. На мгновение мне кажется, что я оказался в джунглях и попал в лапы дикой пантеры, жаждущей придавить мое тело к земле, и содрать с меня кожу. Живьем.
Моя запоздалая реакция на действия Кэндис связана с ее непредсказуемым поведением, и когда мне, наконец, удается все взвесить, она уже висит у меня на шее, и с остервенелым шипением разрывает ткань моей рубашки. Сжав руки в кулаки, я резко скидываю эту дикую кошку со спины, и ощущаю, как покалывает тело, как взрываются под кожей вулканы эмоций, разверзаясь по ментальному телу яркими красками.
Треск ткани, тяжелое дыхание и звуки борьбы. Эпичное музыкальное сопровождение для мощного внутривенного кровотока, превращающегося в раскаленную лаву, выжигающего изнанку кожи.
Кипяток.
Опаляющий жар зарождается в районе диафрагмы, заставляя меня всеми фибрами своей ледяной души ощутить рвущегося на волю зверя, беснующегося где-то глубоко внутри.
Когда я поворачиваюсь на сто восемьдесят градусов, Кэндис все еще полна сил и ярости, а ее дикие глаза, горящие безумием, и правда мерцают сквозь кошачий прищур. Она пинается, дрыгает и дергает ногами, намечая удар в пах, но я блокирую ее попытку задеть меня, схватив буйную малышку за голени, и прижимаю ее колени к груди, одновременно опускаясь к Кэнди.
И я не знаю, откуда в ней столько сил, что мы продолжаем нашу схватку на полу, вцепившись друг в друга, словно животные, и кубарем катимся по пыльному камню, путаясь в шелковых лентах, царапающими кожу своими краями.
Черт возьми.
У меня особо нет времени думать, откуда у нее взялись такие силы. Это невозможно. Ни одна девушка не способна на подобное поведение, после связывания. Страх, эйфория, а потом забвение… так это работает. И только так.
Сквозь наш общий рык, и прерывистое дыхание друг на друга, я слышу длинный звуковой сигнал, сообщающий мне о мощном потоке поступления данных, но и это еще не конец ее «выступления». Я недооценил Кэндис Карлайл.
Мир вокруг меня замирает, а время останавливается, когда я ощущаю, как тугая петля из шелка мгновенно затягивает мою шею в прочный капкан.
Но причина эффекта «замирающего времени» вовсе не в асфиксии…
Причина там, в ее глазах. Горящих, сверкающих в приглушенной тьме, запредельно ярких, безумных, невероятных. Притягательных, как искусная оптическая иллюзия. В них столько света, ярости и силы, что я, со своим зрением, настроенного на другие частоты, почти могу увидеть два ярких световых луча, исходящих из-под ее ресниц.
И вдобавок ко всему, эта сучка не щадя душит меня, с каждой секундой все сильнее затягивая шелковый поводок на моей шее, края которого острее любого лезвия при таком сильном воздействии с кожей.
Кэндис резко выдыхает, отчего короткие волоски, упавшие на ее лоб, приподнимаются от потока воздуха, и разъяренно шипит:
– Оставь меня, слышишь? Меня, мою маму, и мою жизнь. Он был действительно нужен мне… Ты все испортил, Мак. Ты все испортил, – решительно, без намека на слабость в голосе, воинственно выкрикивает Кэн, находясь при этом абсолютно обнаженной. А это уже, черт подери, похоже на Амазонку. Она скалит белые зубы, покрывая меня нелицеприятными эпитетами. А я смотрю на то, как ее острый язычок, скользит по полной нижней губе, цвета сакуры. И даже не спешу вырваться из стремительно затягивающейся на шее удавки, сам охреневая от силы мощного желания, простреливающего каждый позвонок, после, концентрируясь ниже пояса. Кажется, внутренний «чип», «компьютер» и весь мой хваленый самоконтроль отключились за одно мгновение.
Я физически ощутил, как внутри что-то замкнуло, «щелкнуло», переключилось… последняя осознанная мысль…
«Я не смогу контролировать то, что буду делать дальше. Впервые, я буду не в силах».
Такого еще не было. И словно взрыв, выводящий все мои программы из строя, привел к тому, что телом завладели новые инстинкты и желания. Усмирить ее, заткнуть. Сравнять с землей, показать долбаное место. Подмять под себя, подчинить, покорить, и вонзиться в это непокорное тело, чтобы, бл*дь, как можно острее ощутить всю силу ее сопротивления, принять ее, пропустить через каждую пору на коже.
Безумие какое-то. Во рту так сухо, что я с еще большим вождением смотрю на ее влажные губы и у меня окончательно сносит голову.
Все померкло, потеряло смысл. Жадно пригубить ее тело, стало такой же необходимой потребностью, как и напиться из свежего источника, после долгих лет засухи.
Засухи в душе, если таковая у меня была.
Но сейчас, когда я ощущаю, как сильно способно гореть изнутри тело, одновременно оставаясь таким живым и напряженным до предела, я понимаю – она (душа, мать ее), черт подери, есть.
Ты все испортил… – опаляют беспощадной яростью глаза девушки.
– Еще не все, Энигма. Я даже не начинал, – глухо вырывается из моих обожженных ее ненавистью губ. Сжимая удушливую нить в кулаке, яростно срываю ее, и наконец, наваливаюсь на Кэндис, прижимая зачинщицу нашей бойни к полу. Абсолютно голую, дрожащую, загнанную в капкан моих рук и тела. Срывая с себя остатки нити, отбрасываю ее в сторону, и с утробным рыком, от которого немеют легкие и замирают в предвкушении ноющие после тренировок мышцы, стремительно раздвигаю коленом ее стройные ноги. Болезненное давление в паху усугубляется, благодаря ее бесконечным попыткам вырваться, и окончательно осатанев от мучительного ожидания, вжимаюсь в ее бедра своими, устраиваясь между раздвинутых ног. И черт, ее тело призывно выгибается, вопреки упрекам разума, я знаю, несмотря на то, что она продолжает лягаться и царапаться, пытаясь освободить свои руки от моей железно хватки.
Место. Не отпущу. Тебя.
Я смотрю на тело Энигмы другими глазами. Ни капли научного интереса – медленного, вдумчивого, любопытного. Я – гребаное животное, которое дуреет от вида одной лишь капли пота на ее шее, и заострившихся от моих действий сосков, упругой груди, колыхающейся каждый раз, когда отвечаю ритмичным толчком бедер на ее упрямое сопротивление.
Кэнди продолжает ерзать подо мной, делая для себя лишь хуже, заставляя меня закрывать глаза, ощущая, как член упирается в ткань боксеров и брюк. Секунда, и я сжимаю его в кулак, лишая себя лишних мучений. И когда я замираю всего на мгновение, чтобы посмотреть в бесстыжие голубые глаза взбунтовавшейся бестии, ее взгляд, ее природа, кричит мне о том, чего Кэн хочет на самом деле.
Ее разум и душа сопротивляется вторжению в личное пространство, но ее тело хочет меня и только меня, потому что я его подготовил, привязал к себе. Обвязка никогда не бывает «просто так». Это в прямом смысле связь, которая укрепляется с каждым новым сеансом. А ее непредсказуемое поведение, дикость и вызов, пробудили во мне нечто, о чем я не догадывался. Забыл… или никогда не чувствовал прежде. Почти никогда.
Эмоции Кэнди настолько сильные, осязаемые и видимые, что это кружит голову, дурманит, сродни кайфу. И мне хорошо знакомо это ощущение, всплеск определенного набора гормонов, как при принятии тех самых таблеток, изобретенных отцом. Они всегда превращали мою кровь в кипяток, вырубали разум, позволяя ему немного «отдохнуть», чтобы потом заработать с новой силой.
Вот как они работают. Таблетки. Всплеск гормонов, сначала притупляющих, а потом стимулирующих работу мозга. Черт, я не хочу сейчас думать о них… и не могу.
Все мое тело превратилось в поглощающего ее ярость зверя – такую первобытную и в то же время глупую, навивную, детскую… что хочется то ли сжать ее в объятиях и угомонить, то ли вколачиваться до одурения, наслаждаясь звуками каждой хрустнувшей косточки, диким стоном и удара плоти о плоть.
Взгляд раскосых голубых глаз Энигмы продолжает «метать» молнии, и, судя по тому, как она кусает губы, она не прочь вонзить в меня свои острые зубки… а я в нее.
– Я никогда не оставлю попыток придушить тебя, ублюдок. Только попробуй сделать это, сволочь. – я и сообразить ничего не успеваю, как уже ощущаю острую боль в скуле и запах крови. У девочки совсем тормоза отказали.
– Маленькая сука, – рычу в ответ я, вдобавок ощущая, как кожу на шее сжимает невидимая цепь, и в этот момент я задыхаюсь, ощущая остаточный эффект от асфиксии. – У меня есть более интересный способ лишить тебя дыхания, Энигма, – и с этими словами, окончательно позволяя завладеть собой зверю внутри, грубо заталкиваю два пальца внутрь ее горячего рта, ощущая подушечкой влажный язык. Толкаю глубже, к стенке горла, двигая ими жестко, в привычном, бесцеремонном ритме, повторяя трение члена об ее гладкие лепестки и пульсирующий клитор.
Я и не знал, что это бывает так… сладко, бл*дь. Невыносимо. Что даже больно.
И провоцируя меня сильнее, она снова кусает мои пальцы, заставляя окончательно озвереть, разорвать последние нити, связывающие мой ледяной разум, и, как оказалось… горячую, обезумевшую телесную оболочку. Капля крови с моей разодранной щеки падает на ее скулы, и, вгрызаясь в чувствительную кожу шеи Кэн, вдыхая ее пряный запах, я резко упираюсь изнывающей плотью в развилку между ее ног, замирая лишь на мгновение, ощущая, как сжимается ее лоно в ожидании принять мой член.
Одним мощным ударом вторгаюсь в ее влажность, на мгновение ослепнув от новых и ярких чувств, оглохнув от ее признающего поражение, сладкого стона. Кричи еще, девочка, так. Мне нравится. Тугие тиски мышц сжимают меня так сильно, что в глазах алеет и, сжав раскрытой ладонью ее упругую задницу, я с диким рыком насаживаю ее и вколачиваюсь вглубь одновременно. Времени привыкнуть у нее нет. Пусть чувствует все и сразу. Немедленно. Сейчас. Я хочу, чтобы ей было больно… и приятно.
Черт. Что я несу? Делаю? Как могу быть таким… эмоциональным, черт возьми? Это неправильно, мать вашу, но я разберусь с этим позже.
Вколачиваясь снова, наращивая темп, оскалившись от острого удовольствия, сконцентрированного в области паха, я наслаждаюсь истинным кайфом, током, побежавшим по венам.
Все последние мысли ускользают, скрываются за туманом похоти и собственной дикой несдержанности.
Нет нежности, как к моделям, аккуратности, как к моим особым девочкам. Я трахаю Кэн жестоко, мощно, и я ловлю кайф от того… что я не могу остановиться.
Что впервые не могу это сделать. Не могу перестать двигаться в ней усилием воли. Приказом «компьютера». Словно в этом есть что-то настоящее, что-то только мое. Не искусственно созданное.
– Ты больной ублюдок. Мне больно, – кричит Кэн, снова и снова принимая меня, и выгибаясь так, что ее аппетитные груди трясутся перед моим взором. В какой-то момент я отпускаю запястье Кэнди, мгновенно ощущая ее ответ в качестве острых коготков, врезающихся под лопатку. Наслаждение острое, покалывающее, вибрирующее в каждой клетке. Она сопротивляется, хныча и отвергая меня, отрицая свое влечение и потребность в нашем единении… подобная вспышка, сотканная из противоречия, не может не свести с ума. Да, девочка?
Ее жар и ярость растопили мой лед, и сейчас я не обращаю внимания ни на зашкаливающие показатели на браслете, которые так долго ждал, ни на то, что до покраснений и синяков сжимаю ее сочную попку, проникая глубже и быстрее, резче… и мне черт, мало.
Впервые мало. И если раньше секс был физическим соитием, то сейчас он стал частью меня.
И мне это не нравится, черт возьми.
Но как же это сладко.
Я становлюсь максимально твердым внутри ее маленького тела, улетая за гребаную грань, глядя на то, как невидимые никому колебания вокруг нас, превращаются в поток красок.
Кэндис хнычет, когда я замедляюсь, чтобы шепнуть:
– Тсс, сладкая, – меняю ритм, наклоняясь к розовым и острым узелкам, поочередно втягивая их в рот, стремительно поднимаюсь к грязному ротику, проводя языком по шее. – Раздвинь ноги шире, маленькая сука. Дай мне больше, Кэндис. Чем больше ты отдашь, тем быстрее все это закончится…
Кэндис
Дай мне больше, Кэндис? Чем больше ты отдашь, тем быстрее это закончится?
Даже думать не хочу о скрытом смысле этих слов.
И не могу.
Думать.
Не могу дышать.
В данный момент, я даже не могу принадлежать самой себе. Ни на грамм, ни на мгновение. То, что я испытываю, трудно вообразить и описать словами. Сердце болезненно сжимается от каждого соприкосновения с его телом, все внутри клокочет от гнева, и мне хочется кричать… оказаться одной, где-нибудь посреди непроглядного леса и кричать во все горло, надрывая связки.
Но мое тело… оно хочет быть «здесь и сейчас», рядом с Макколэем. Каким-то невероятным образом, он «вылепил» из меня ту, что ему необходима. Околдовал?
«Околдовал» неправильное слово.
Привязал. Притянул. Заточил под себя, словно лезвие. Забрал. И каждый крик, который вырывается из моих губ, пропитан не болью, а долбаным наслаждением, и я молюсь, все еще молюсь, чтобы он этого не понял, или чтобы последующий мой стон был последним. За каждый звук и движение мне чертовски стыдно, густая кровь приливает к щекам, пока тело содрогается от мощных волн сотрясающей силы, от ощущения тела Мака, прижимающего меня к полу. Его рук, бесконечно тискающих мои бедра, заставляя их подстраиваться под его ритм, отвечать, помахивать его толчкам.
Все перемешалось. Реальность превратилась в какой-то дурацкий эротический сон с примесью психоделического бреда, потому что я не понимаю, как мое тело может желать этого человека, который только что представил меня нагую перед этим зажравшимся и прогнившим обществом свиней, опустил перед Джеймсом… где моя гордость, черт возьми? Почему я не могу управлять своим телом? Почему оно такое податливое, бестолковое в данный момент?
В то время как каждая мышца Мака, наощупь, как гранитный камень. Ненавижу…
И снова мысли покидают разум. Густая дымка застилает взор и остается лишь нелепое чувство, постыдное. Словно нет ничего важнее, чем чувствовать движения Мака между ног, внутри себя, ощущая, как его толчки нарастают, и его энергия и поглощающая сила разбивается о мою плоть ледяными иглами, врезаясь в кожу. Они забиваются глубоко, под вены. Заражая, отравляя им все сильнее.
Его запахом и дыханием. Ритмом, и безумием в зеленых глазах, на которых уже несколько минут назад треснул ядовитый лед. И открыл мне неприкрытую жажду… наказать, заткнуть и подчинить.
И я стараюсь не смотреть в его полные какой-то первобытной дикости и требовательности глаза, но не могу… Мак грубо обхватывает меня за подбородок, подчиняя себе через силу взгляда, и в то же время заменяет резкие толчки, дразнящими круговыми движениями, медленно заполняя меня мощной и горячей плотью. Это слишком… слишком. Нет. Хватит. Предательский жар внизу живота заставляет чувствовать себя последней шлюхой. Хочется разрыдаться в голос.
– Не трогай меня. Отпусти… – бросаю слабо, задыхаясь. В каждом глотке воздуха, словно яд, запах его тела. Нашего пота и желания, который пропитывает мою кожу насквозь, оставаясь на мне. Но никогда я не была так сосредоточена на своих ощущениях. Никогда так не была близка к такому низменному и долгожданному удовольствию, и сейчас, когда я в шаге от него, мне так хочется его получить и одновременно прогнать прочь. Если я кончу под ним, я не переживу, черт подери, подобного унижения.
Не надо… не забирай это силой.
Как глупо звучит, наверное. Мерзко и противно. Ни одна живая душа бы не поверила мне, что можно сопротивляться всем своим существом, и так желать человека телом. Ни одна девушка, пока этот человек не свяжет и не «поколдует» над ней подобным образом, не поймет меня. Я все же надеюсь, что он подмешал мне какую-нибудь гадость, обмазал возбуждающим гелем… я готова бесконечно искать оправдания своему безумию.
Боже, поскорее бы все это закончилось, как он и обещал. Но, как назло, он умеет долго… медленно и яростно, боком, сзади, сверху. В любой позе, он находит вариант ограничить мои движения, и я уже не соображаю каким способом он меня трахает, растворяясь в ощущениях.
Я мечтала, что буду смотреть, как жизнь по капле затухает в его зеленых глазах, когда душила его, и ни испытывала и капли сожаления, сама поражаясь собственной кровожадности и приливу небывалых сил в теле. В висках слабо пульсировал слабый вопрос: «кто я на самом деле?»
– Нет, нет, нет… – едва ли не плача, шепчу я, когда ощущаю, как его член увеличивается внутри. Финальные толчки усиливают натяжение и жар внутри живота, заставляя меня кричать, царапая каменный пол свободной рукой. – Мак… Мак… – непроизвольно, громко, хрипло. Легкие рвет на части.
– Уже Мак? Мне определенно нравится, как ты произносишь мое имя, Конфетка. Хочешь кончить, девочка? – хриплым шепотом задает вопрос Макколэй, и это является последней каплей и выстрелом в нашей схватке. Контрольным. – Тога пойдем, – жадно выдыхает почти нежным голосом. – Со мной, – его губы в считанных миллиметрах от моих губ, и это лишает меня способности нормально дышать. Резко упираюсь в грудь Макколэя ладонью, словно это поможет мне, разделить наши тела от дикого стремления стать единым целым. Но каждое движение пленит меня, заставляя выгибаться дугой под его влажным телом, в бредовом состоянии замечать, как сокращаются мышцы его груди и бицепса, и как бешено и судорожно мои в ответ сжимают его плоть… где-то глубоко внутри, до тех пор, пока он не выходит из меня, и истошный вопль разочарования и наслаждения не заставляет меня почувствовать в себе пустоту. Оргазм сродни взрыву внутри, просто напрочь вышибает меня из тела.
Я его ненавижу. Этого непонятного человека, мужчину, который никогда меня не замечал, выкинул из дома… и для чего? Чтобы потом вернуть, опозорить, и трахнуть.
Хотя, кажется, он совсем этого не планировал. И судя по дикому и животному взгляду, сам в шоке от того, что произошло между нами. В шоке от самого себя.
И только сейчас я понимаю, что фактически впервые вижу его живым человеком, пусть с повадками зверя, но не искусственным манекенном, сделанным из железа.
На несколько минут все меркнет, и о существовании этой реальности я сужу только по судорогам, сковавшим тело и хриплому дыханию Карлайла. По весу его тела на себе.
Я прихожу в себя резко, ощущая его горячее семя на животе и меня накрывает. От боли и отвращения. Спазм сдавливает желудок, понимаясь тошнотворным комком по горлу. Беспощадно пожирающий душу стыд обостряет все чувства, превращаясь в поток глухих рыданий.
Острое необъятное непонимание пульсирует в висках: как я смогла впустить этого мужчину в себя, как мое тело посмело ответить ему?.. Это невыносимо. Неправильно. Если есть в мире таблетка или процедура, способная лишить меня этого воспоминания, я приму ее прямо сейчас.
– Кажется, инцест карается смертной казнью. Ты отвратителен, – шиплю я, стыдясь поднять на него взгляд. Язык вяжет от невыраженных чувств и эмоций. И одновременно на меня накатывает такая усталость, что трудно говорить, соображать. Я не могу уже даже плакать, прекращая истерику.
– Тебе понравилось. Не ной, маленькая дрянь, – Макколэй мягко касается носом моего носа, и это нежное касание – больнее удара, в сто крат хуже его ледяной усмешки.
Я не понимаю, кто он, что он. Не понимаю ни его мотивов, ни целей. Ничего.
– Твои сладкие стоны были чертовски искренними, – вдруг деловым тоном произносит Карлайл. – И у меня есть доказательства, – и вдруг, Мак вскидывает руку. В полумраке я замечаю, что его рука забита огромной татуировкой, но я вижу лишь ее размытые фрагменты сквозь разодранную рубашку. Браслет на его запястье светится голубым цветом. Закрываю веки не в силах смотреть на это и слушать его псевдонаучный бред.
– Ты совсем больной? Это что, индикатор женского удовольствия? Ты за этот счет самоутверждаешься? – продолжая ощущать себя грязной и подавленной, безжизненно спрашиваю я.
– Нет, Энигма. Это – твой код. И он мне подходит, – он снова сжимает мое бедра, а я подавляю рвотный позыв, ощущаю очередное прикосновение его твердой плоти к своему животу. – Поэтому я никогда тебя не отпущу.
– Ты больной? Нет, ты – больной, – рычу я, а потом чувствую, как острый шприц вонзается в мое горло. Разум мгновенно отключается, и я засыпаю, так и не узнав ответы на тысячу своих вопросов.
Все, что я хочу узнать, это ответы на каждый из них.
Код?
Почему Энигма?
Особенная?..
Кто я и зачем я ему?
Может он просто шизофреник, проходящий несуществующий квест?..
А главное – как мне пройти этот квест и выбраться живой из «лабораторной капсулы» Мака?
Чувствую себя подопытной крысой, загнанной в лабиринт, из которого нет выхода… последний вдох дарует мне полное забвение, и последнее, что я чувствую, это запах его тела – пряный, мужской, тяжелый и мужественный. Смешанный с моим.
Связанный. Связанный с моим.