Глава 3
– Все… Нереально?
– Что есть реальность? И как определить ее? Весь набор ощущений: зрительных, осязательных, обонятельных – это сигналы рецепторов, электрические импульсы, воспринятые мозгом.
Кэндис
У меня такое чувство, будто я вижу кошмар наяву, и не могу проснуться.
Более того, каждая мышца тела нагло парализована какой-то внутривенной дурью, что вкачал мне Карлайл, и я не в силах пошевелить даже кончиками пальцев. Не говоря уже о том, что не могу разжать губы и сделать полный глоток свежего воздуха… или воды, которой нуждается мое пересохшее горло.
Единственное, чем иногда удается управлять – отяжелевшие веки. Но лучше мне их не открывать, иначе не избежать очередного приступа тошноты, немого удушья, и всепоглощающей паники, заставляющей сердце замирать так, словно оно намерено остановиться.
Когда я все-таки решаюсь открыть глаза, то понимаю, что замурована под толстым слоем стекла, а темно-синий потолок кажется мне искаженным, затуманенным, через его прозрачную, но непробиваемую призму.
Вне всяких сомнений, это лабораторная капсула, и я нахожусь внутри нее, прямо как та девушка из моих воспоминаний, истекающая кровью.
Уверена, история знает много маньяков, случаев похищения, тиранов и садистов, держащих девушек взаперти – неважно: в вонючих подвалах или же «золотых клетках». Но именно меня угораздило попасть в лапы к особенному психу.
Он не использует женщин для удовлетворения своих физических потребностей, а просто помещает их в тесный кокон из непробиваемого стекла, позволяя своим жертвам в полной мере ощутить себя парализованной бабочкой, находящейся в плотно закрытой банке.
Отлично. Вот к чему привела собственная глупость. Карлайл, мать его, прав. Я и есть «овечка», в силу своей наивности, решившая, что такому мужчине, как Джеймс Грейсон, нужна девушка с моей «шикарной» родословной. Чем я думала? С чего взяла, что все эти нежные улыбки и затуманенные взгляды предназначались настоящей Кэндис, а не той кукле, с идеальным прошлым и генами, которую я выдумала для него?
Чрезмерная гордость не позволяет мне слишком долго корить себя и заниматься самобичеванием, уже через несколько секунд я с толикой обиды думаю о Джеймсе, и вспоминаю, с каким пренебрежением он смотрел на меня, в той темной комнате. Сколько отвращения было в его словах.
Черт… даже к самому «низшему» персоналу он обращался с большим уважением. Все в тоне его голоса, и в каждом отчеканенном слове, говорило мне о том, кто я для него теперь на самом деле.
Я не просто «лгунья»…
Я – грязь.
Грязь, об которую он испачкался.
Грязь, от которой ему не отмыться.
И Элиты, особо помешанные на чистоте крови, свято верят в то, что обмен биоматериалом с бесправными женщинами – это хуже, чем переспать с мужчиной, не будучи геем. Серьезно. Слышала от болтливых клиентов на прошлом месте работы, но сейчас это уже неважно, Джеймс наверняка уже забыл мое имя, и пытается жить прежней жизнью, в то время как я знакомлюсь со своей новой… ролью лабораторной мыши.
А что бывает с подобной мышью?
Она выходит из своей клетки исключительно по воле своего Исследователя, и то, только ради того, чтобы в очередной раз «выполнить его задание» за кусочек сыра.
Достаточно красочная аналогия для того, чтобы передать словами, как я сейчас себя чувствую?
И это я, человек, который больше всего на свете мечтал о свободе… если бы не гадость, вколотая Карлайлом, заковавшая мышцы в свинец, мое сердце взорвалось бы от боли. Я бы умерла и агония просто закончилась…
Было бы легче. Правда.
Не знаю, сколько еще времени пролежу в столь «амебном» состоянии, но понимаю, что еще чуть-чуть и у меня разовьется серьезная форма клаустрофобии.
И сейчас, я чувствую себя еще ничтожнее, чем та маленькая девочка, стоящая на коленях перед своим первым хозяином. Получая новый удар раскаленной плети о спину, она не плачет, лишь смотрит в глаза Элисон, умоляющей ее палача оставить сестру в покое.
Когда-то Руфус исцелил меня и заставил поверить в то, что я никогда не была той девочкой. Но Макколэй подарил мне новые воспоминания, сначала связав мое тело, а теперь приступил другому этапу, решив заковать в шибари и душу.
И я, в который раз, не понимаю его цели…
Хотя объяснение всем его неадекватным поступкам до боли банальное и простое: он не здоров. Помешан на своих безумных идеях. Для Мака не существует людей, лишь биоматериал, который можно поместить на стекло и изучить под микроскопом.
Я это знаю, потому что в Руфусе я всегда чувствовала подобные качества. Да только он бежал от своего цинизма, и, возможно, поэтому, так покровительски относился ко мне и маме. Руфус Карлайл хотел быть другим.
Человечным.
Он хотел быть кому-то нужен, и я читала эту острую необходимость в его глазах, каждый раз, когда от всего сердца благодарила опекуна за все, что он мне дал.
Я не могу закричать, хотя, кажется, что надрываю легкие, пытаясь издать хотя бы малейший звук.
В целом, ощущения, как при неудачном наркозе. Даже фильм такой был, черт подери. Старый. Тот самый, где мужчина не отключился во время операции на сердце. И я чувствую каждый надрез, как и этот несчастный. Прикосновение чужих рук к своей коже. Временами кажется, что на мою грудь упал метеорит – настолько дышать трудно.
И я даже не могу позвать на помощь.
Но Карлайлу недостаточно просто помучить, изучить, препарировать мое тело. Словно желая добить окончательно, он обращается ко мне так ласково и нежно.
Я слышу его бархатистый и успокаивающий голос сквозь призму сна и забвения, на мгновение, мне кажется, что все будет хорошо.
– Потерпи, Энигма. Я не делаю тебе ничего плохого. Если ты перестанешь бороться, ты уснешь, и не будешь ощущать того, что чувствуешь сейчас. Расслабься и доверься мне. Спи, Энигма. Я не хотел причинить тебе такую боль. Но так нужно.
Ты мне ее, бл*дь, уже причинил.
Тьма в голове сгущается, окончательно разбивая рассудок на части. Калейдоскоп ярких картинок говорит мне о том, что обстановка снаружи меняется, и я постепенно прихожу в себя. Первое, о чем думаю, когда ко мне возвращается способность ясно мыслить – мама.
Не знаю, как вы, но когда мне плохо, я всегда думаю о маме. Хочу прижаться к ее хрупкому плечу, услышать ласковые, убаюкивающие слова. Знать, что она узнает меня и помнит…
Сердце, прожженное раскаленной иглой страха, резко сжимается. Мама. Как она? Что, если ее выкинули на улицу, и она заблудилась, потерялась, попала в руки к нехорошим людям, каких много в нашем злачном районе?
Страшно представить, что я по своей глупости, не сберегла ее…
Я какая-то неправильная. И всем несу боль и несчастья. Сестре – смерть, Руфусу – кому, маме – безумие. Надеюсь, и Макколэя настигнет печать моей кары. Как насчет казни на электрическом стуле, за нечеловечное обращение с себе подобными?
Еще через какое-то время я начинаю плыть в пространстве. Точнее, меня куда-то перемещают, но уже не на твердой поверхности капсулы, а на мягком матраце.
Образы ярких геометрических фигур вспыхивают под веками, рассыпаясь звездами, превращаясь в блики, от которых кружится голова, и желудок скручивает от острого желания очистить его содержимое. Меня бьет дикий озноб, а потом я просто резко просыпаюсь и вижу, как в темноте горит световой экран с датой сегодняшнего числа.
Первое апреля. Скорее всего, я провела в «банке» около двух недель.
Не обращая внимания на то, что ноги словно налиты свинцом, я вскакиваю с постели. Абсолютно обнаженная кожа мгновенно покрывается мурашками, но даже осознание этого факта не мешает мне рвануть к двери.
В полумраке я инстинктивно бегу к тому, что похоже на ее очертания, синхронно сжав зубы и кулаки. Первый прыжок, второй, третий… босые стопы касаются ледяного пола, и как только я цепляюсь за дверную ручку, мое тело испытывает на себе все радости «короткого замыкания».
Мощный поток тока пронзает насквозь, заставляя содрогнуться всем телом, и без пощады ставит на колени.
Я в очередной ловушке.
Я нахожусь в таком диком состоянии аффекта, что не в силах плакать, и растекаться безвольной лужицей у запертой двери, снабженной электрошоковой системой защиты. Я лихорадочно оглядываю свою новую темную «банку» пытаясь предугадать, чего мне ждать от Карлайла ближайшее время.
В темноте невозможно разглядеть интерьер моей комнаты, но инстинктивно я чувствую, что она большая. И скорее всего, здесь есть много окон, закрытых портьерами, потому что я жадно вдыхаю свежий воздух, и содрогаюсь от порывов ветра, пронизывающего до костей. Я не успеваю подумать о том, что меня ждет, потому что мое новое пристанище вдруг наполняется легким светом. Голограммой, появившейся возле кровати.
Знаете, я ненавижу современные технологии. Мощная фигура Макколэя размытая и созданная световыми лучами, нарушает мое одиночество, и я стыдливо отвожу взгляд от его образа, не в силах смотреть даже на проекцию Карлайла…
Стоит лишь закрыть глаза, и я невольно вспоминаю то, при каких обстоятельствах мы виделись в последний раз. Его физически нет здесь, в этой комнате, но я вдыхаю запах его тела, потому что… он остался на моей коже. Во мне.
Образы того, как этот внушающий страх мужчина бесцеремонно т дико трахает меня, и как мое тело, какого то черта смеет получать удовольствие в его напряженных до предела руках, мучают, изводят, терзают… такое чувство, что мою душу залили бензином и бросили туда спичку.
Я вижу его рваные толчки в меня, глубже. И я снова ощущаю, капли его пота на кончиках пальцев, и врезаюсь ими в твердую и широкую спину, кажущуюся мне необъятной.
Щеки обдает пламенем, и я просто закипаю от гнева. В первую очередь, на себя.
– Лучше убей меня. Но в твой питомник я не вернусь. У тебя нет никакого права так поступать. Держать живого человека в коробке из стекла, – не выдерживаю я, вскакивая на ноги. Поразительно, откуда у меня вообще еще есть силы. Сжимаю кулаки, непроизвольно топнув ногой, стараясь смотреть чуть выше голограммы Карлайла.
Я не хочу смотреть в его глаза, но покровительственный голос Макколэя заставляет меня это сделать. Даже так, находясь на расстоянии, видя перед собой лишь его электронную версию, я в полной мере ощущаю силу этого мужчины, волны непоколебимой, спокойной властности, и аристократического, холодного равнодушия.
– У меня есть все права на то, чтобы распоряжаться Бесправной особью так, как я хочу, Энигма. Но, мне очень жаль, что пришлось держать тебя взаперти. Ты нужна мне физически здоровой и эмоционально сильной, но последние две недели ты не питалась естественным путем. Если бы я мог провести свои работы как-то иначе, я бы это сделал. Твоя агония была моей необходимостью, – лениво проговаривает Мак. Тон такой, словно говорит о погоде, а не о живом существе. Сволочь. Ледяной, безэмоциональный ублюдок. Машина.
– Твоя смерть – вот моя необходимость, – цежу сквозь зубы я, сомневаясь в том, что он расслышал.
– Ты вспыльчивая. Чертовски вспыльчивая, Энигма. Но такая отходчивая. Завтра мы начнем все сначала. А пока, тебе нужно хорошо поесть. Эта комната принадлежит тебе, и все, что находится в ней – тоже. Ты можешь выходить на террасу. Уверен, она тебе понравится. Это мой подарок за твою работу и старания.
Урод. Что он назвал «работой и стараниями»? Связывание, насилие, или двухнедельную жизнь за стеклом?
Пошел к черту. Как только я окончательно приду в себя, ноги моей в этом доме не будет. Я сравняю особняк Руфуса с землей, но сбегу отсюда.
Если бы я только знала, как все изменится… очень скоро, дала бы я себе такое обещание?
Мама. Я должна узнать, что с мамой…
– О маме не беспокойся. Она в безопасности, – словно читая мои мысли, отвечает на немой вопрос Мак, и спальня вновь погружается в кромешную тьму. Проекция моего палача исчезает.
Я ненавижу современные технологии. Если бы два века назад, люди знали, к чему приведет слишком резкий скачок в этой области, они бы уничтожили электричество. Или… нет?
Макколэй
Все это время, я старался не думать, не анализировать, а главное – не вспоминать вспышку антиконтроля и безумия. Всегда был уверен в том, что встроенный отцом чип полностью контролирует мои эмоции, и просто блокирует их, оставляя мне лишь их отголоски для того, чтобы я окончательно не превратился в бездушного робота.
– Мак, посмотри на меня, – спокойный голос отца сопровождается яркой картинкой воспоминаний. Это был один из наших уроков. – Скажи мне, что ты чувствуешь.
– Ммм… – медленно оглядев его кабинет, я лениво пожимаю плечами: – Я ощущаю себя быстро вибрирующим скоплением атомов в данном метафизическом пространстве. Говоря «данном», я имею в виду то пространство, на котором заострен фокус моего внимания. В момент времени «сейчас», если брать в расчет, что я смотрю на время, также как ты – линейно. Я говорю, чтобы ты…
– Так, – отец прерывает меня легким движением руки, и тут же накрывает свои губы ладонью, скрывая удовлетворительную улыбку.
Еще бы. Ведь до операции, я не мог связать и двух слов.
– Это все прекрасно, Макколэй, но…
– Я чувствую столько всего одновременно отец, и вижу этот мир… иначе. Так, словно в нем есть все, понимаешь? Бесконечное пространство вариантов, по которому гуляю я и миллионы, как ты называешь, моих «чувств». Их так много, целая бесконечность… и знаешь, что? Это то же самое, что их нет. Ничего на самом деле нет, папа.
– Ты смотришь мне в глаза и заявляешь мне, что меня нет?
– Я говорю о том, что ты существуешь для меня, только потому, что мой мозг способен выделить тебя среди скопления атомов, как некую отдельную личность, существующую в физическом пространстве.
Отец смерил меня напряженным взглядом и просто кивнул в ответ.
– Я с тобой согласен, Мак, но ты же понимаешь, что я спросил тебя о человеческих чувствах? Более приземленных. Ты, например, бываешь голоден…
– Это не совсем так, – резко обрываю я. – Я просто знаю, что мне нужно поесть для того, чтобы мое физическое тело было здоровым и крепким. Я не ощущаю голода, – и я вновь собираю головоломку, подаренную отцом, за считанные секунды, ловко поворачивая ее грани.
– Хорошо. Мне нужно обдумать наш разговор, – отец продолжает улыбаться, до тех пор, пока я не задаю прямой вопрос, глядя в его глаза, затуманенные линзами очков-половинок.
– А я буду чувствовать? Как ты? Как обычный человек?
– Ммм… – отец на мгновение отводит взгляд, и возводит уставшие глаза к потолку. – Дело в том, что чип, что является теперь частью твоего мозга, Мак, это тот же радиоприемник. И настроен он теперь на другие частоты, неподвластные многим другим людям. Любые чувства, можно описать энергетическими волнами, которые находятся в постоянном движении. Около трех тысяч энергетических точек организма образуют матрицу человека.
– Я ее вижу. Можешь не рассказывать. Правда, эту функцию предпочитаю отключать, – с превосходством улыбаюсь я, вскидывая брови. – То есть, не обращать на матрицу внимания.
– Так вот, ты и сам все знаешь, Мак. Разумеется, как и любой другой человек, появившийся на свет естественным путем, ты способен на чувства. Я говорю о таких чувствах, как привязанность, восхищение, зависть, желание… боль. Просто до твоего мозга долетают лишь отголоски этих волн, на которых «катается» весь остальной мир. Но ты не робот, Мак. Нет. Ты – человек, слышишь? Всегда помни об этом, мальчик.
– Зачем ты меня таким сделал? – я не испытываю боли, когда задаю этот вопрос, но слишком сильно сжимаю в руке подаренную отцом игрушку.
– Я эгоист, Макколэй. Мы с твоей мамой так долго хотели ребенка… И, наконец, появился ты. И ты был… я хотел, чтобы ты… продолжил все, над чем я так долго трудился. Эгоистично, но мне был нужен наследник. Нужен и сейчас, – пока он говорил, я смотрел в одну точку, и, кажется, даже не дышал. – Ты о чем-то задумался, Мак?
– Я думаю… очень жаль, что я никогда не узнаю того, кто будет кататься со мной на одной волне, – усмехаюсь я, и выпускаю головоломку из дрожащих рук.
И до того дня, я был уверен в том, что мой эмоциональный диапазон устроен именно так. И если раньше я с маниакальной точностью предугадывал все действия человека, стоящего передо мной, то с Энигмой произошел сбой…
Поле, которое я видел вокруг нее, было слабым, медленным, вялотекущим. А потом вспыхнуло, словно извержение спящего вулкана. Мгновенно. Я не хочу вдаваться в подробности квантового слоя этого мира, и описывать все, что я вижу и чувствую, когда человек вдруг меняет свои решения, лишь скажу об изменениях, которые ощутил в себе. Всей кожей.
Я не думал, что способен испытывать столь животные чувства.
А именно они… такие простые, приземленные, человеческие чувства и эмоции всегда были предметом моего изучения. И теперь, когда я на собственной шкуре испытал многие из них, я окончательно убедился в том, что все делаю правильно на пути к своей Цели.
Сразу после того, как я вколол объекту небольшую дозу миорелаксантов, симптомы, о которых писал ранее в своем дневнике, исчезли. Припоминаю, что даже после приема таблеток, я не был таким собранным и сосредоточенным. Остался только холодный разум, и бесконечные мысли, приходящие из ниоткуда решения поставленных задач. Я был готов жить в лаборатории, забыв о клубе, бизнесе, встречах, своих девочках, и прочей незначительной ерунде.
Все потеряло смысл, как только я закрыл Энигму в операционной капсуле и приступил к обработке данных, которые насобирал датчик. Время за работой всегда летит незаметно, и я вновь превратился в машину, живущую по четко составленному расписанию: утренняя йога, медитации, дневные бизнес-встречи, быстрое шоу, и короткие ночи в лаборатории, без перерыва на сон, кофе и еду.
Вспышка, так называемой «страсти», фактически стерлась из памяти, мой мозг просто по привычке отсек всю ненужную и лишнюю информацию, мешающую поставленной цели, и мне ничего не стоило с хладнокровным интересом разглядывать обнаженный объект, не ощущая при этом ни малейшего желания к нему прикоснуться.
Да, объект.
И большего, она не заслуживает.
Моя система дала сбой лишь однажды, в два часа ночи и пятьдесят четыре минуты. Длительность сбоя составила около семи секунд, что я и запротоколировал позже в своем дневнике.
Когда я перечитал это чуть позже, я не узнал собственные слова. Трудно представить, что я мог написать подобное в здравом уме.
25 марта. Лаборатория. Работа по конвертации кода продолжается
Энигма едва слышно простонала во сне, ее губы слегка приоткрылись, веки задрожали. Внутри что-то болезненно екнуло, и мне стало жаль девушку, потому что я понял: она недостаточно сильно погрузилась в сон, и теперь, находится где-то между лимбом и реальностью, что может быть весьма мучительно для нее.
Я не собирался доставать ее из капсулы еще несколько месяцев – в конце концов, процесс долгий и трудоемкий. Работа над моей целью требует ювелирной работы, и никакой спешки.
Но…
Она лежала за этим стеклом, такая красивая. Настоящая. Живая. Не такая, как объект «Сакура». Красные и голубые следы от моих рук украшали ее кожу, и я невольно, вновь, ощутил какую-то связь с этой девушкой, которая никогда, никогда не была и не будет, такой, как я.
Но почему-то она не является и такой, как все остальные.
Особенная.
Почему?
Наверное, только отец знал ответ на этот вопрос.
Закончив работу в три часа ночи, я подхожу к другой капсуле. Пустым взглядом осматриваю объект, под кодовым названием «Сакура» – девушку, похожую на мою мать. Я не хотел, чтобы она получилась такой. Но так вышло.
Еще немного, и вы узнаете все о моей Цели. Если бы я не хотел, чтобы кто-то узнал мою историю, я бы никогда не завел этот проклятый дневник, и не писал бы в нем ручкой по бумаге.
Результат, которого я добился, за последние несколько дней, благодаря информации с датчика Кэндис, позволяет мне немного расслабиться в личном хамаме, который я покидаю в приподнятом настроении. Оборачивая полотенце вокруг бедер, фокусирую на свою полностью забитую руку, и бросаю беглый взгляд на второе тату, что занимает почти каждый миллиметр моей спины. Мне нужно сходить к мастеру, чтобы освежить рисунок, но я ненавижу те моменты, когда кто-то берет надо мной контроль. Чужие прикосновения также не доставляют особого удовольствия.
Ощущая легкую головную боль, понимаю, что пришло время очистить разум от лишних мыслей и приступить к медитации. Направляясь к центру комнаты отдыха, просматриваю на браслете пропущенные сообщения: почти сотня пропущенных звонков от Эрики за две недели. Сейчас она мне совершенно неинтересна, хотя бывали дни, когда мне действительно хотелось видеть эту красотку в своем доме. Как ни крути, мисс Грейсон – «породистая кошечка» и с ней не стыдно появиться на приеме у Премьер-Министра, на Всемирной конференции ученых, и на любом другом сборище Элитов. Она воспитана и красива. Чертовски капризна. Но сейчас, я слишком занят проектом, шоу, и шарадами отца, а главное – поисками способа, которые не даст мне сдохнуть, поэтому мой интерес к Эрике стремится к нулю.
Мне даже не хочется притворяться, что она нужна мне, чтобы сохранить ее для нашего возможного взаимовыгодно брака. Сейчас все, даже положение в обществе, отошло для меня на второй план.
Сделав семь глубоких выдохов, и провентилировав легкие, я попытался сосредоточиться на себе, но внутреннее напряжение постоянно мешало. В таких случаях я занимался спортом или сексом, но все мои девочки находились сейчас в «Энигме». Случайный секс и шлюхи мне приелись, а единственная девушка в доме, не считая прислуги – это Кэндис.
Но я не намерен больше повторять это безумное недоразумение, что произошло между нами. Одного «системного сбоя» мне хватило, и я не хочу… вновь терять контроль над собой, превращаясь в животное, которое думает только о том, чтобы бесконечно трахать это полное волн сопротивления тело.
Раз. Два. Три… – начинаю считать я, но чуть напрягая слух, понимаю, что слышу размеренный стук шпилек о каменный пол холла. Она там, еще внизу. Я слышу ее взволнованное дыхание, и то, как она заламывает свои нервно дрожащие пальцы.
Входная дверь в комнату отдыха открывается, и я в который раз жалею, что не установил на ней защиту. Мне не нужно открывать глаза, чтобы понять, кто является моей незваной гостьей.
Низкочастотные вибрации, дорогой парфюм, взрослящий ее на несколько лет… судя по стуку каблуков, она, как всегда, не идет, а просто «плывет», виляя бедрами, наверняка обтянутыми узким платьем. Красным? Скорее всего. Я даже чувствую запах ее возбуждения, такой острый и сильный, что становится очевидно, что мисс Грейсон забыла надеть белье. Безусловно, Эрика пришла потрахаться. Я не понимаю, как Рика может быть такой гордой в окружении других людей и в поведении с другими мужчинами, в то время как ко мне она готова бежать по первому зову и призывно раздвинуть ноги по щелчку пальцев.
Она сексуальная, красивая, безумно горячая. Проблема лишь в том, что ее жар не оставляет на моем ледяном сердце ни одной трещины.
– Мак, какого черта? Ты пропустил встречу с моими родителями. Не отвечаешь на звонки почти две недели. Я устала приходить к тебе в офис, и выслушивать рассказы о том, что у тебя по сто встреч в день, и ты сейчас очень занят. После смерти отца, тебя будто подменили. Сколько еще я должна терпеть к себе такое отношение? – взрывается Рика, и ее голос сейчас похож на скрип ногтя по стеклу.
С тяжелым вздохом открываю веки, и к этому моменту, мисс Грейсон уже опускается на ковер, и ползет по направлению ко мне, извиваясь, как кошка. Светлые волосы собраны в элегантный пучок на макушке. Профессиональный макияж без единого изъяна подчеркивает ее красоту и женственность. Малиновые губы прибавляют возраста, а не сексуальности, как она предполагает.
– Рика, ты же знаешь, что мне иногда нужно побыть одному, – нейтральным голосом произношу я, и даже бровью не веду, когда она закусывает губы, оглядывая меня голодным взглядом, фиксируя его в области паха. – Если я сам не звоню тебе, значит, хочу побыть один. Я тебя не звал, детка.
Девушка обиженно поджимает губы, на мгновение опуская уязвленный взгляд. Три секунды уходит у Рики на то, чтобы подавить женскую гордость.
– Мы оба знаем, что это не так. Тебе нужна я, – хныкает девушка, поджимая ноги и снимая каблуки. – Ну как ты можешь передо мной устоять, м? – Рика соблазнительно ведет плечом, спуская тонкую бретельку платья с одного плеча. Я предугадываю все ее действия. Сейчас она психанет, выпустит свои коготки, а потом начнет ластиться к своему хозяину. – Черт возьми, как можно быть таким бесчувственным сухарем? Ненавижу тебя, – картинно возмущается Рика, кидая в меня туфли с крошечными шипами на ремешках. Я уклоняюсь, не одарив ее даже улыбкой.
Демонстративно надувшись, девушка скрещивает руки на груди, и я, наконец, принимаю решение принять участие в ее игре. Но ей не понравятся мои правила.
– Ты всегда так течешь, когда ненавидишь кого-то? – сухо спрашиваю я. Слишком хорошо знаю ее запах, чтобы игнорировать его. Сейчас он раздражает все рецепторы, а не вызывает возбуждение.
– Я соскучилась по тебе. Все так изменилось. Мне грустно и больно, я чувствую себя одиноко… лучшая подруга выходит замуж, – начинает перечислять Эрика, медленно задирая платье, и приближаясь ко мне. – С тех пор, как мы перестали ходить куда-то вместе, мы очень отдалились друг от друга… – нас разделяют сантиметры, и, хлопая ресничками, Эрика обхватывает меня за шею, устраиваясь рядом, расставляя ноги по бокам от моих все еще сложенных в позу «по-турецки» ног.
Молча наблюдаю за ее представлением, мысленно направляя поток крови к паху.
– Мак, ты мне нужен, – шепчет развратница, рывком оголяя грудь, и прижимаясь к моему телу заостренными сосками. В ту же секунду, я чувствую, как ее ладонь с силой сжимает член, через ткань полотенца. Напряжение в паху не связано с истинным возбуждением, как тогда… с Энигмой, но мне не составляет труда добиться его, стоит только представить одну из своих связанных моделей.
Но сейчас я представил не любую из них… а ее. Черт.
– Кажется, я тоже тебе нужна, Лэй, – удовлетворительно шепчет Рика, потираясь носом о мой нос. – Лэй, пожалуйста… возьми меня, – почти умоляет она, прикасаясь губами к моей шее, прокладывая дорожку поцелуев по плечам, пока я снисходительно наблюдаю за этой убогой картиной.
– Сбрось напряжение. Для начала, – короткий приказ заставляет ее вздрогнуть, и она с опаской смотрит на меня снизу вверх. На дне серых глаз я замечаю неприкрытую жажду и возбуждение.
– Не поняла, Карлайл, – она игриво толкает меня в грудь, строя из себя оскорбленную девушку.
– Поработай. Ртом. Детка, – чеканю я, слабо прижимаясь к пухлым губам. И тут же хватаю ее за волосы, за секунду растрепав остатки дорогой укладки, прижимаю лицом к паху, толкаясь бедрами в ее губы, прямо через полотенце. Я знаю, чувствую, как это возбуждает Рику. Ее рот наполняется слюной, мышцы бедер сжимаются от одного предвкушения того, что мой член сейчас окажется у нее на языке. Не нужно быть долбаным гением, чтобы знать все это.
– Ты законченный эгоист, Карлайл, – мурлыкает Рика, и явно хочет сказать что-то еще, но я рывком освобождаю себя от полотенца, и, обхватывая член за основание, толкаюсь в ее раскрытый и готовый принять меня рот, с силой надавливая на затылок. Удерживая сильнее, без жалости. Она опытная девочка, к тому же сама пришла за этим.
С мгновение я смотрю на то, как ее идеальные, малиновые и увлажненные губы обхватывают член, пытаясь проанализировать ощущения в области груди, но их нет. В паху болезненно тянет, и я хочу поскорее избавиться от этого чувства. Просто кончить и забыться.
– Но тебе это нравится. Ты же за этим пришла? Получила? – мой голос звучит спокойно и безэмоционально, но я игриво хлопаю ее по щеке, продолжая удерживать на месте, и толкаюсь глубже. Когда Эрика начинает стонать, упираться и сопротивляться, я не даю ей вырваться, и следующие минут семь просто смотрю на то, как она вылизывает вены на моем члене, и после, бесцеремонно трахаю ее рот.
Черт, я ничего не чувствую. Мне скучно, но остановить это представление можно только одним образом. Я чувствую себя бездушной машиной, когда совершаю пару финальных толчков, насаживая ее с особым усердием.
Хриплый стон вырывается из губ, когда я вижу под закрытыми веками те образы, которые действительно будоражат разум.
Кажется, Эрика остается в восторге от такого проявления чувств – я редко балую ее хрипами и прочими вещами, которые так любят женщины.
– Спасибо, Рика, – отстраняю ее губы, небрежно проведя по ним полотенцем. Не хочу, чтобы испачкался ковер. Я заказывал его из Марокко.
Тут же встаю, даже не глядя в глаза девушке голубых кровей.
Видел бы это Джеймс.
Эта картина ужаснула бы его куда больше, чем связанная Энигма. Но Эрика никогда не пожалуется своему брату на разбитое сердце, потому что понимает, что сама дала мне повод обращаться с ней, как с одной из шлюх в той самой комнате, где я искал объекты для исследования.
– И это все? Ты совсем охренел. Думаешь, я себя на помойке нашла? Ты хоть знаешь, кто я такая? – Рика встает на ноги, нервно поправляя подол платья. К чему скромность сейчас, девочка. Это выглядит глупо.
– Знаю, кто ты такая. Успокойся. Я тебе не звал. И не в настроении выслушивать твою истерику, – натянув домашние штаны, я опускаю взгляд на браслет, просматривая рабочую почту.
– Мак, ну зачем ты так со мной… все же было по-другому.
Никогда не было.
– Ты такой из-за смерти отца? Из-за обвинений в убийстве? В чем дело, Мак…
– Уходи, пожалуйста. Не унижай себя сама еще больше, – я усмехаюсь, не поднимая на Эрику взгляда. Мне не жаль ее, потому что она хотела именно этого. Она знает меня, знает, что я не способен дать ей то, чего она хочет. Эмоциональности, нежности, любви. Чего она ждала?
– Позвони, как придешь в себя, – гордо хмыкнув, она поднимает каблуки с пола, и пулей бежит к двери, оставляя после себя информационное поле, полное невысказанных слов, яда и обиды.
Возвожу глаза к потолку, чувствуя себя несколько лучше, благодаря стараниям Эрики. Все-таки она пришла не зря.
Но хорошее настроение длилось недолго. Мой отец решил снова усложнить мне задачу и передать «привет» с другой стороны и нарушить В-С-Е мои планы, касаемо Энигмы.