Глава 4
Быть женщиной – испытание чувств, невыносимое для мужчины. Осязание, прикосновение значат гораздо больше, образуя канал связи с окружающим миром, который мужская плоть инстинктивно стремится наглухо закрыть. Для мужчины кожа – защитный барьер. Для женщины – орган общения.
Макколэй
Две недели работы с помещенной в Биокапсулу Энигмой летели быстро. С меня сняли все обвинения в деле об убийстве мисс Фуллер, но мне пришлось потратить несколько тысяч долларов на услуги своего личного адвоката, и кучу времени на то, чтобы создать виртуозно реальную голограмм-видео своего алиби. Запись программного кода, позволяющего выдавать фальшивую запись за реальную, отнимает очень много времени даже у меня. Особенно в такие дни, когда хочется заниматься чем-то действительно важным. К сожалению, никакие деньги не снимут с меня прицел АНИСТ, и по данным от моей охраны, за мной уже начали интенсивную слежку.
Мир ученых, как и любой другой бизнес, полон конкуренции и нечестной игры. Самые гениальные умы этого мира готовы перегрызть друг другу глотки за то, чтобы отстоять свое право быть первыми в той или иной области развития технологий, создания лекарств и во многих других отраслях. В нашем ядовитом сообществе, то и дело вспыхивают глупые скандалы, гремят суды за украденные друг у друга идеи, беспощадная бойня за награды, премии, а главное – признание народа, и крупных мировых компаний, которые нуждаются в конечном продукте. После того, как мой отец изобрел лекарство от одной из самых мучительных болезней двадцать первого века, и получил за это наивысшую награду от АНИСТ, на него началась настоящая травля со стороны других ученых, но ему всегда было плевать на лающих вокруг него «собак». Да, Руфус принес много пользы в этот мир, и даже его эксперимент со мной преследовал благую цель – найти способ предотвратить деменцию мозга, продлить жизнь каждого человека, но я все равно никогда не смогу его понять. Даже я, его бесчувственное создание, не могу представить, что когда-нибудь буду ставить на своем сыне эксперименты.
В целом, меня просто не устраивает та ситуация, в которой я оказался, потому что даже при стопроцентной защите, нельзя быть уверенным в том, что не произойдет полная утечка информации, и все мои труды не будут переданы одному из конкурентов, который присвоит их себе. Как и у любого Творца, у меня настоящий «пунктик» по этому поводу. Некая паранойя.
Мои проекты принадлежат только мне.
Мои девочки, мои прекрасные Создания – только мои, и не имеют аналогов в мире. Ни один ученый и генный инженер до меня, не создавал ничего подобного.
Это все – только мое. Мое. Никому и никогда не прыгнуть выше меня, потому что я создан, по задумке отца, совершенным, всезнающим, как сам Сущий.
Я Бог во всем, что касается моего предназначения… и не только. Если уж и посвящать свою жизнь одному делу, то только руководствуясь принципом: я – первый или никто.
В итоге, я усилил охрану резиденции и клуба, чтобы избежать проблем в будущем. Наши отношения с Джеймсом из дружеских перетекли в официально-деловые, но я знал, что рано или поздно, все изменится и нелепая обида забудется. Даже сейчас, его гложет не то, что он потерял Кэндис, а то, что девчонка обвела его вокруг пальца. Грейсона приводит в ужас мысль о том, что он мог бы привезти ЭТО в свой дом, показать отцу, и представить, как свою девушку. Насколько я знаю, сейчас Джек, как и я, полностью ушел в работу, и Премьер-Министр очень доволен его политическими ходами, особенно заключением союза с арабскими Шейхами, которого он достиг благодаря мне.
Рано или поздно, друг поймет, что какая-то лживая и расчетливая сука не стоит мужской дружбы.
Дружбы… я и сам не знаю, что это такое. И мне не нужны друзья. Но в нашем прошлом есть случай, который связывает меня с Грейсоном, да и в планах на будущее, он является далеко не пешкой, а «конем». Если смотреть на него, как на объект, из которого можно извлечь выгоду, то мы, конечно, «друзья».
Каждый день я начинаю с того, что измеряю пульс, давление, проверяю уровень гормонов, то же самое повторяю с Каспером, отмечая малейшие признаки ухудшения его здоровья. Сначала Кас перестал слышать мои команды, потом стал рассеянным… закончилось все тем, что он устроил беспорядок в заповеднике, который также находится на территории резиденции. Временами, он теряет слух и концентрацию, а через день, вновь становится собой.
Со мной будет точно также.
Первые признаки деградации моей животной копии на лицо.
Мне. Нужна. Гребаная. Таблетка. Любой ценой.
Или…
Согласно анализу, проведенному после, кхм… полового акта с Энигмой, активность клеток моего мозга возросла до прежних показателей. В последний раз, такая была еще до смерти отца.
И это меня совсем не радует.
Лучше я буду зависеть от таблетки, чем от… женщины.
Определенно.
В день, когда я буквально получил послание с того света, от отца, я как раз заканчивал шоу в «Enigma». Очередная обвязка, очередная совершенная модель… но что-то изменилось. Меня бесил тот факт, что мои модели хотели этого, они сами хотели быть связанными, и от этого я терял это незабываемое послевкусие от осознания того, что поймал в сети нечто свободолюбивое и прекрасное.
К тому же, шоу пришлось закончить раньше, так как меня ждал серьезный разговор с Аароном Купером – моим личным адвокатом, которому приходится доверять много конфиденциальной информации, поэтому я проверяю его практически еженедельно. И это мне, человеку, которому не нужны дополнительные тесты, чтобы прочитать личность. И все же, страховка не помешает, особенно сейчас, когда мой разум в любой момент может рассыпаться на кусочки.
Оно уже рассыпается. Возможно, я не замечаю этого. Не считая кратковременных провалов в памяти…
– Так о каких проблемах с передачей всего имущества отца в мою собственность, ты говорил? – в упор спрашиваю я, пока Аарон вежливо кивает моей младшей ассистентке, и провожает ее виляющие округлые бедра плотоядным взглядом. Как только она уходит, Купер, наконец, концентрирует свое внимание на мне, и, считывая с его лица все эмоции, я понимаю, что разговор будет не из приятных.
– Согласно закону нашей страны, все его имущество переходит к единственному и законному сыну. Больше у него никого нет.
– А как же твоя… – пытается вставить Купер.
– Она не моя мать, – отстраненно отрезаю я, не имея ни малейшего понятия о том, где сейчас находится эта женщина.
– Насколько я знаю, Руфус и эта женщина давно развелись.
– Да, так и есть. Я пришел не для того, чтобы поговорить о Селене, Макколэй. А о завещании твоего отца, которое всплыло, как только я начал готовить пакет документов для официальной передачи имущества.
– О завещании? – что он, бл*дь имеет в виду.
– Да, Макколэй. И боюсь, оно тебе не понравится, – я посмотрел на Купера так, что он начал непроизвольно сжиматься в одном из моих широких кожаных кресел.
– Даже если отец не оставил мне свои деньги, мне плевать, – я теряю интерес к его словам, как только понимаю, что мне на самом деле параллельны счета и имущество отца. Я люблю нашу резиденцию, но она на 1/2 принадлежит мне, и я никому не позволю отнять у меня лабораторию, и все, что таит в себе левое крыло особняка. Только через мой труп. – Мне не нужны его подачки. У меня своя компания.
– Мы оба знаем, Макколэй, что есть нечто, что для тебя ценнее денег, имущества и родовых реликвий, – меня раздражает, когда кто-то начинает говорить туманными намеками.
– Хватит тянуть, – удивительно, но напряжение в воздухе начинает нарастать, и я ощущаю легкий дискомфорт от того, что теряю почву под ногами в столь простом разговоре.
Разве что… о нет. Мой отец завещал все Энигме? Забавно.
Он просто полный кретин.
– Руфус завещал тебе и Элине по 20 % всех своих денег и акций от компаний. 60 % достается Кэндис Карлайл, но доступ к средствам и имуществу она получит только в двадцать один год.
– И? – залпом осушаю стакан воды, сжимая его стенки так, что еще немного, и они лопнут. Со стороны остаюсь абсолютно сдержанным и непоколебимым. – Предсказуемо. И даже если Кэндис получила в наследство все имущество, компанию и деньги, она никогда не перейдет в Высшую касту. Она не сможет всем этим управлять, а деньги… всего лишь цифры на счете. Он не освободил ее, когда был жив, и вряд ли подготовил все документы для ее перевода в свободную касту, перед тем, как впал в кому.
– Вполне мог, – и Купер снова смотрит на меня так, словно знает что-то, чего не знаю я. И это выводит из себя. Проходит еще мгновение… и я, наконец, понимаю, о чем он говорит.
– Тогда избавься от них. Кэндис никогда не перестанет быть Бесправной. И это мое решение, как ее хозяина, опекуна, сводного брата. Кого-угодно.
– От них невозможно избавиться, Мак. Если эти документы и существуют, они хранятся там, в ячейке твоего отца. В его хранилище.
– В Цюрихе? – разжимаю пальцы на стакане, чтобы не разбить его прямо сейчас.
– Именно. Ты же знаешь, что Руфус хранил там все. Семейные реликвии, тайные записи своих исследовании и экспериментов. И, как ты уже понимаешь, все хранилище он завещал Кэндис. И открыть ее может только она.
– Что ж, тогда Кэндис откроет ячейку. Я знаю, куда надавить, – я все еще не вижу проблемы, но прекрасно понимаю, что все не может быть так просто. Очередная головоломка от отца, или просто желание, даже будучи мертвым, показать мне то, насколько ему было плевать на меня, и как он души не чаял в своей псевдо дочери? Зря стараешься, отец. Твои подачки для этой нищей плебейки меня лишь забавляют.
– Тут тоже есть проблемы…
– Какие. Могут. Быть. Проблемы? – кажется, у меня впервые в жизни дернулось веко. Резко выдыхаю, прекрасно понимая, что найду решение любой задачи, которую поставил предо мной отец.
Он никогда не заведет меня в тупик.
– В Хранилище установлена особая защита. Ты же знаешь, многие из современных замков, твой отец придумал сам и с тех пор, Элиты пользуются ими вот уже много лет. Но здесь, особые разработки. Он не успел представить подобное на рынок, а может и не хотел. Я перечислю, – Купер нажал на кнопку на своем браслете, и перед ним появился световой экран, с которого он начал читать: – Сканирование сетчатки глаза, овала лица, отпечатки пальцев… дыхания, слюны, ауры, и анализ крови.
По мере того, как Аарон перечисляет все способы защиты Хранилища, моя рука невольно начинает сжиматься в кулак.
– Хватит.
Потому что я знаю, что все это значит.
– Она должна открыть ячейку по своей воле? Анализ крови покажет любое давление со стороны, и Хранилище не откроется, если я заставлю ее сделать это.
– Именно, – кивает Купер, поджимая губы.
После того, что я сделал, Кэндис никогда для меня этого не сделает. А если я попрошу, она догадается, что мне что-то очень от нее нужно. И у нее появится рычаг давления на меня. А я этого не допущу.
Никто не сможет взять надо мной контроль. Тем более, мой собственный объект.
В висках пульсирует лишь один навязчивый вопрос: зачем? Что за игры, отец? Зачем ты ее вообще когда-то подобрал? Именно подобрал, как котенка с улицы. Что в этой голодранке такого, что ты ее так бережешь, и более того, чуть ли не сводишь нас вместе?
Что в ней такого?
– Хорошо. Она все сделает добровольно. Но на это мне понадобится время, – мысленно я уже нашел решение проблемы. Время… на все требуется время. То, над чем я пока еще не властен.
– Мак, я был тут две недели назад. Кажется, ты связал эту птичку, и выглядела она, мягко говоря, измученной. Не знаю, в каких отношениях вы состоите сейчас, но ты уверен, что она когда-либо сделает это для тебя?
– Ты меня недооцениваешь. Я могу выдрессировать ее так, что она будет целовать пол, по которому я хожу. Но в этом нет необходимости.
Очень скоро она будет нуждаться во мне так, что даже не заметит, как сделает для меня все. Не знаю, чем отец думал, когда ставил подобную защиту на свое Хранилище. Ведь он сделал все для того, чтобы Кэндис связалась со мной, а это приведет к ее полному разрушению.
И разбитое сердце не самая высокая цена, которую она заплатит за его глупость и вызов.
Если бы не его предсмертные слова, я, скорее всего, никогда не сконцентрировал бы на ней все свое внимание.
– В этом я не сомневаюсь. Мое дело – дать тебе информацию и ждать дальнейших указаний, – вздыхает Купер, а потом поднимает на меня отяжелевший взгляд и произносит: – В ней что-то есть. Смотри, как бы ты сам не попал в свои же сети, – одним кивком я отпускаю его, взглядом указывая адвокату на дверь.
– Окей, я понял. Ухожу, – с нетерпением жду, когда Купер закроет за собой дверь с другой стороны. Мне нужно побыть наедине со своими мыслями и вариантами решений поставленной задачи.
Я уже погрузился в пятиминутный транс, стараясь понять, какого черта мертвый отец нарушает все мои планы. Мой мозг сразу же ищет самый быстрый путь решения проблемы, и точки пересечения задуманных мной планов и того, что моя игра с Энигмой вынужденно перетечет в более личное русло. Нахожу все возможные пути через три минуты, и расплываюсь в улыбке, понимая, что все решаемо.
Я, во что бы то ни стало, должен попасть в хранилище.
И не потому, что мне важны деньги, реликвии, и даже разработки отца.
Я понял одно: если таблетки и есть где-то, то они там, в банке.
«Найди Энигму. Позаботься о ней. Защити ее. Она – особенная. Она – ключ к тому, что тебе нужно».
Руфус сделал все, чтобы я позаботился о его дочери.
Дочери.
Сына у него никогда не было…
Как и у моей матери.
Ну что ж, отец.
Я по-за-бо-чусь.
Кэндис
Я спала долго, и на удивление, без кошмаров. Так сладко, что невольно подумалось, что этот ублюдок, вновь вколол мне убийственную дозу снотворного. Несмотря на ясность в голове, я ощущала в теле постоянную слабость, словно из меня по капле высасывали силы.
Проснувшись, провожу рукой по мягкой шелковистой простыни, и вдыхаю запах свежего постельного белья, персикового спрея для тела. В моей прошлой жизни не было подобных изысков, и я часами могла стирать с себя запах дешевого мыла, который оседал на коже химозным ароматом.
Но, несмотря на идеально чисто постельное белье, взбитые подушки и мягкое одеяло, я чувствую себя… грязной.
Как никогда.
Кажется, разбитая вдребезги гордость, решила отомстить мне за бесстыдство и глупость, и вонзиться своими осколками в легкие. Грудь горит изнутри, стоит лишь вспомнить о том, что произошло между мной и Карлайлом.
Никогда не думала, что мой первый в жизни оргазм с мужчиной станет открытой раной на моем теле.
Я смеялась, когда читала о подобных вещах в старых романах. Все эти фразочки главных героинь, в духе «он забрал мое тело, но никогда не возьмет душу» вызывали у меня приступ смеха. Они почему-то казались мне пафосными, ненастоящими, неубедительными.
Но можно сколько угодно смеяться над чужими чувствами и осуждать их. Но когда ты сам окажешься в подобной ситуации, тебе, как оказалось, будет не до смеха.
Потому что прочувствовав на собственной шкуре, каково это, когда сильный мужчина нагло берет тебя, распяв на полу, не оставляя попыток для бегства… остается только думать, насколько же мое тело продажное, и успокаивать себя мыслями о том, что душа то уж точно «не такая». И она останется только моей…
А если совсем отбросить драму, и взять себя в руки, могу смело заявить, что готова вычеркнуть этот инцидент из своей памяти. Лишь бы все закончилось поскорее. Я должна найти выход… и уехать, как и хотела. Увезти маму… Господи, да о чем я? Какая жизнь ждет меня в нецивилизованном штате? Мне никогда не найти такую приличную работу, как работа стюардессы. Быть содержанкой у богатого Элита больше тоже не входит в мои планы. И даже мирная жизнь на ферме, где-нибудь в Техасской глуши, тоже звучит, как несбыточная мечта. Потому что там я уж точно не смогу позаботиться о ней.
Что сейчас с ней? – горькая мысль и тревога за маму не отпускает ни на секунду. Но, возможно, именно она, не дает мне сойти с ума, и не думать о Карлайле.
Сажусь на постели, обняв колени руками, решившись оглядеть интерьер моего нового «дома». Понятия не имею, зачем ему сначала держать меня в стеклянной коробке, а потом помещать в одну из гостевых спален.
Здесь все, как тогда, когда я жила под защитой Руфуса, и наслаждалась таким уровнем жизни.
Никаких облезлых обоев, мерзкого запаха плесени, и звука капающей с потолка воды. Никаких клопов и тараканов, а главное – звуков ночных разборок с улицы. Элиты живут совершенно другой жизнью, и каждая вещь в их реальности, словно создана для них и их удобства. Весь мир у их ног. Но только до тех пор, пока у них есть деньги и высокое социальное положение.
Резко встаю, направляясь к закрытому портьерой окну, ступая на мягкий ворс кремового ковра, по которому идешь, словно по плюшевому облаку. Открываю бирюзовые шторы, повторяющие цвет моих глаз. Весенние солнечные лучи приятно обжигают веки, и я инстинктивно сжимаю их, пытаясь рассмотреть то, что находится за окном…
И только потом понимаю, что это не окно, а дверь. И лучше бы я не знала, куда она ведет. Сердце предательски сжимается, от одной только мысли… одного воспоминания.
Не может быть. Мой сад…
Дрожащими в нетерепении руками, открываю дверь, полной грудью вдыхая пряные запахи весны и необыкновенных бутонов вишни, красота которых поражает воображение.
Сделав шаг, и плотнее закрепив простынь на своем теле (я до сих пор остаюсь обнаженной), робко ступаю на опавшие, розовые лепестки Сакуры, ощущая их мягкость и бархатистость. Нежный розовый цвет, и бутоны волшебного дерева наполняют каждый сантиметр пространства моего личного Эдема.
Руфус подарил мне сад Сакуры на тринадцатый день рождения. Он любил устраивать мне всякие квесты, дарить головоломки, и в этот день опекун спрятал записки по всему особняку, заглядывая в каждую из которых, я должна была отгадать загадку и найти, где находится следующая записка. Последняя из них, привела меня в этот сад.
Руфус говорил, что Манхэттен и другие центры развитых городов утратили свою красоту и шарм, из-за того, что место парков заняли небоскребы, новые станции метро, торговые центры, и искусственные заливы. О том, что в наше время люди разучились видеть истинную красоту природы, уходя в виртуальную реальность, бесконечно пялясь в «черное зеркало». Со временем, люди перестали посещать парки, потому что могли получить удовольствие от иллюзии природы в любом из виртуальных аттракционов и игр. Сейчас, любой уважающий себя Элит, встав на беговую дорожку, включает себе режим иллюзии того, что он бежит вдоль океанского прибоя или по дикому парку. Но сравнима ли «световая картинка» с реальной природой? Я никогда не пользовалась подобной голограммой, но сомневаюсь.
– Люди разучились видеть красоту природы, как и красоту искусства, Кэндис. Я купил эти деревья за гроши, а когда-то Американское правительство завозило Сакуру из Японии, и каждое дерево стоило десять тысяч долларов, что на тот момент были большие деньги. Особенно, если учесть, что для Центрального Парка завозили сотни таких деревьев. Сейчас на месте парка, как ты знаешь, стоит Элитное жилье. А жаль. В юности я любил там гулять. Тебе нравится этот сад?
– Очень, – на самом деле у меня просто не было слов, которыми я могла бы описать свои эмоции. Сад был сном, сотканным из лепестков сакуры. Я могла бы вечно лежать на зеленой траве, и смотреть на то, как лучи солнца пробиваются сквозь розовые лепестки этого красивого дерева. И танцевать прямо здесь, на опавших бутонах…
– У меня просто нет слов… спасибо, – тепло благодарю его я, крепко обнимая опекуна.
– Тебе стоит благодарить не меня, – загадочно улыбаясь, усмехается Руфус.
– А кого же?
– Эм… садовника, – уклончиво отвечает он.
Странно… после этого разговора, я никогда не видела здесь садовника.
Танцевать на опавших бутонах было не очень удобно, поэтому Руфус распорядился о том, чтобы в саду была организована зона для моих тренировок и отдыха. Удивительно, но спустя пять лет, мой уютный гамак, в котором я любила засыпать или погружаться в параллельные миры, читая книги, остался на месте. Находясь в полной растерянности от происходящего, я просто опустилась на него, с каким-то безумным трепетом оглядывая свой таинственный сад.
Конечно, я не собиралась плакать, но балетные туфли, завернутые в коробку белого цвета, меня просто добили. Сглотнув колючий ком, вставший поперек горла, я взяла коробку в руки, совершенно забыв о том, что принять такой подарок от Карлайла, все равно, что откусить от запретного плода, который охраняет ядовитый змей.
Я и не собиралась ничего принимать. Я просто хотела… посмотреть. Потрогать. Прикоснуться к своей несбыточной мечте.
Конечно, я брала уроки балета. Руфус нанимал для меня самых талантливых танцоров из Европы, но к пятнадцати годам я остановилась на стиле, который больше всего мне нравится и сейчас. На данный момент, в Европе, этот стиль называется «современной хореографией» или «соntеmр» и включает в себя элементы многих других направлений, сливающихся в импровизацию, и выражающий свободу духа каждого танцора.
Каждый раз, когда я делаю перерыв в танцах, мне кажется, что я навсегда разучилась это делать. Совершая самое первое движение, неважно под музыку или без, я понимаю, как ошибалась.
Невозможно забыть то, что является частью твоей души. Частью твоей боли. Частью твоих самых потаенных страхов, тайн и желаний. Наверное, все творческие люди так устроены – они могут быть бесконечно закрыты для внешнего мира и остальных, но когда дело касается самовыражения в любимом искусстве, мы становимся другими. Мы становимся собой.
Настоящими, обнаженными, одержимыми своим делом. Будь то писатель, художник, музыкант… или танцор. И именно поэтому, забыв о том, в каком месте и у кого в плену я нахожусь на самом деле, я начинаю танцевать, испытывая это щемящее в груди чувство наполненности. Наверное, я покажусь вам жутко самоуверенной, если назову себя талантливой танцовщицей, но я благодарна всевышним силам, за эту тайную опору, которую храню внутри себя. Никакие деньги в мире, и высокий статус в обществе, не заставят меня отказаться от танца. А заниматься своим предназначением, это все равно, что любить.
И это то, что всегда будет со мной, как бы одинока я не была.
Смахнув со лба капельки пота, и тяжело дыша, вновь опускаюсь на навесной гамак. Пора уже вернуться в реальность, и заняться делом. Не знаю, что Карлайл хотел сказать мне этим жестом и даром, но я сюда больше не вернусь… наверное.
Это была секундная слабость. К тому же, я не собираюсь здесь задерживаться.
Уже через пять минут я оказалась под струями теплой воды, и с ужасом осматривала синяки на своих бедрах и животе. Кто бы мог подумать? Как этот ледяной айсберг превратился в дикое животное? Прошло две недели, а я до сих пор ходячая открытая рана.
Никогда прежде такого не было. Хотя в моей жизни был только один мужчина, но Джеймс, будучи страстным любовником, не переходил за грань… и всегда рассчитывал силу.
И мне всегда казалось, что Мак просто не способен на такое зверство. Я считала его бесчувственным, холодным, как вампир, и не понимала, как он вообще… ну, может с девушками. Пока не произошел случай, который заставил меня передумать. Это случилось только один раз, и именно этот момент я имела в виду, когда впервые за много лет, увидела его на похоронах.
Во время одной из его вечеринок, я избежала пленения в библиотеке, затерявшись в одном из танцевальных залов. Не хочу вспоминать подробности, но я танцевала до тех пор, пока не увидела его дикий, горящий взор в отражении зеркала. Он накинулся на меня, буквально придавив к зеркалу, и едва ли, не разбив его… тогда я все списала на то, что он был очень пьян. А о том, что почувствовала сама, старалась не думать.
И теперь, когда я смотрю на свою спину, в отражении зеркала во всю стену, и разглядываю глубокие царапины, уродующие кожу, невольно вспоминаю о своем желании закрыть этот сущий ужас огромной татуировкой, а в памяти вспыхивает размытый рисунок, набитый на руке Карлайла. Не помню, чтобы он у него был пять лет назад…
Так, ладно. Мне это абсолютно не интересно. Вообще, если бы не жуткие следы на спине, я бы никогда не стала «клеймить» свое тело черными рисунками. Хватит с меня других оков и печатей в этой жизни.
Крепко завязав на груди полотенце, и собрав волосы в небрежный пучок, выхожу из душа. Вид у меня, сами понимаете, «шикарный»… не хватает только полотенца на волосах и остатков зубной пасты на губах для полного завершения образа.
Но мистер Карлайл снова заявляется в мою «клетку» без предупреждения. Только на этот раз настоящий, пугающий, сотворенный из плоти и крови. Или из камня и железа, скорее. Прикрыв рот рукой, я подавляю в груди вскрик, когда встречаюсь с пристальным взглядом Макколэя.
Взгляд кровопийцы.
Бесчувственный ублюдок стоит у кровати, небрежно облокотившись на деревянный столб. Руки скрещены на груди. Взгляд такой, что я непроизвольно ощущаю, как холод обвивает каждую косточку внутри моего тела. Одновременно, лицо обдает необъяснимым жаром, когда мой взгляд скользит по его широким плечам, обтянутым белой рубашкой. На нем белоснежные брюки в тон с идеально проглаженными стрелками. Несмотря на выбор цветовой гаммы, выглядит Карлайл, как дьявол, притворившийся ангелом.
Знаете, в нем есть этот «мерзкий ген», заставляющий коленки всех девушек подкашиваться, когда он рядом. Каким бы красавцем ни был Джеймс… Карлайл мужчина другой породы. Он, как ледяное, завораживающее пламя, к которому хочется прикоснуться любой женщине… в этом я не сомневаюсь.
Кроме меня. Правда.
Мне совершенно плевать на то, что он ходячий тестостерон, несмотря на отрешенность в зеленых глазах, вдобавок смотрящих на меня так, словно я открытая книга, или жизненный источник, который он намерен в мгновение ока осушить до дна.
Ну и дополняет его «мерзкий ген» эта фирменная редкая ухмылка из серии «я все о тебе знаю, девочка». Так бы и врезала. Прямо в лицо. Стоило не душить его, а сломать челюсть. Как минимум, у меня бы получилось подпортить его внешность.
Хм, а это идея.
– Предсказывая твои вопросы, – деловым тоном произносит Карлайл, нарушая напряженное молчание. Стоит отдать ему должное, он в отличие от меня, ни разу не посмотрел на меня ниже уровня глаз. – В твоей комнате установлена система видеонаблюдения. В ванной тоже.
Что?
Очевидно, в этот момент выражение моего лица отобразило бушующий внутри шторм из эмоции, потому что Карлайл поспешил небрежно добавить: – У меня есть дела поважнее, чем подглядывать за твоими водными процедурами, Энигма, – не знаю почему, но от брошенной непринужденно фразы, по телу пробежал табун мурашек. Может, от этого будоражащего диссонанса между его внешностью и тоном слов. Потому что его губы произносят одно, а слова кричат о другом, превращая мою кровь в лед:
«Я уже видел все, что мне нужно. Трогал, как я хочу. Я трахал тебя, ты была не против, и текла, маленькая, грязная, сука».
От собственной мысли, которую, как мне показалось, я прочитала в его взгляде, стало дурно. Как он это делает?
– Давай отбросим прелюдию, – собираясь с духом, смело выпаливаю я, намереваясь доказать ему, что я не боюсь ни его, ни его психологических уловок, ни даже его веревок… разве что ту жуткую капсулу, в которой провела две недели. В любом случае, нужно оставаться сильной.
Оставайся сильной, Кэндис. Я люблю тебя, сестренка. Никогда не позволяй никому пользоваться тобой.
– Говори, что тебе от меня нужно, – вспыхнувшие в памяти слова Элисон, придают мне сил и смелости борьбу. – Взамен на то, чтобы ты отпустил меня. И я хочу знать, что ты со мной делал. И как у тебя хватает совести ставить эксперименты на живом человеке? То видео… – немного передернув плечами, вспоминаю я. – Ты ведь и правда убил ее. Я все видела…
– Ты ничего не видела. Лишь подобие тела.
– Подобие тела? – он что, серьезно? – Ты так говоришь, словно перед тобой лежал маникен.
– Возможно. Почему нет? – склонив голову на бок, спокойно отвечает Макколэй.
– Издеваешься? Я видела ее с тобой у бассейна за день до… и она была жива.
– Я не собираюсь ничего тебе объяснять, Кэндис, – я смотрю на него и не понимаю, как у человека может быть столь неподвижная мимика. На коже ни одной морщинки, ни одного изъяна, который бы рассказал историю его жизни или о нем самом… человек-загадка. Убийственные черты лица. Красивые, но такие… острые.
– Я не собираюсь тебя убивать, что ты, – легкое движение его губ, и ядовитая улыбка, пугают меня еще сильнее. – Ты же мне, как сестра.
Обращение «сестра» с его стороны, звучит отвратительно, как никогда.
– Не называй меня так.
– Ты права, Энигма. Мне больше нравится другая роль. После смерти отца, я официально твой опекун, владелец и хозяин. Но это неважно. Я пришел сюда, чтобы сказать тебе о другом, – размеренным шагом Мак преодолевает расстояние между нами, по прежнему не сводя взгляда с моего лица. – Я пришел сказать тебе, что отвел тебе две роли. Роль первая: ты – моя гостья. И можешь чувствовать себя, как дома. За исключением тех моментов, когда будешь на меня работать, – уменьшаясь под прицелом его взгляда, я обнимаю себя руками, в безуспешной попытке защититься от его вибрирующей энергии, вселяющей в меня трепет, несмотря на то, что он выглядит вполне спокойным, сдержанным и даже не угрожающим.
– Работать? И в чем заключается эта «работа»? Хватит говорить загадками. Просто перечисли мне условия, которые помогут мне скорее покинуть этот дом. И никогда больше тебя не видеть. Черт, почему бы тебе просто не выгнать меня, как пять лет назад, Мак? Думаешь, я забыла? Теперь я сама прошу тебя отпустить меня, – кислород перестает поступать в легкие, стоит лишь вспомнить, какой одинокой, брошенной и подавленной я себя чувствовала. Я потеряла свою опору, Руфуса, «настоящую» маму… жизнь стала выживанием.
– Что значит «отпусти»? Забудь про это слово. Разве я держу тебя в плену? Разве этот подарок внушает тебе страх? – Мак кивает в сторону двери, что ведет в сад, а потом кидает взгляд на шикарную кровать размера «king-size». – Слишком роскошные апартаменты для пленницы, тебе не кажется? Ты. Моя. Гостья. Я хочу, чтобы ты всегда была… кхм, «под рукой». Это твой дом. И здесь ты полностью свободна, за исключением нескольких ограничений.
– И каких же?
– У тебя будет доступ в сеть, и я позволю тебе выбираться в город в сопровождении охраны. Но контакты с Джеймсом Грейсоном запрещены. Даже по его инициативе.
Неужели он думает, что я захочу общаться с Джеймсом, после того, как он смотрел на меня, как на грязь под его ногами?
– Также, – с превосходством, продолжает Карлайл. – Я предлагаю тебе взамен на некое сотрудничество то, от чего ты не сможешь отказаться. Я позволю тебе танцевать, – мягко произносит он, приближаясь еще на шаг. – Ты сможешь выступать, Кэндис. Ты знаешь, я могу это устроить, взамен на послушание. И у тебя будет дом. Где ты находишься в полной безопасности. Идеальное предложение, не так ли? Или ты хочешь вернуться в Квинс? К подруге, которая живет от дозы до дозы? Хочешь в свою убогую жизнь, где ты, подыхая от отчаянья, и пытаясь спасти мать, начнешь обслуживать вонючих и жирных клиентов, а потом сама сядешь на иглу? Потому что такая жизнь будет для тебя невыносима, и ты захочешь убежать от этой реальности.
– Такого никогда не будет. Чтобы ты мне не предложил, Карлайл, я никогда не стану на тебя работать. – вспыхиваю я, упирая руки в бока. Честно говоря, он обрисовал мне картину, которую я и сама боялась. В клубе мне часто подмешивали наркотики в напитки, и мне совсем не нравилось то состояние, которое они вызывали.
– Ты в этом уверена? – Мак лениво приподнимает одну бровь, глядя на меня сверху вниз.
– На двести процентов.
– А как же твоя мама?
– Я позабочусь о маме сама. Найду деньги, – гордо заявляю я, вскидывая подбородок.
– Никакие деньги не вылечат ее. И ты это знаешь, – безапелляционным тоном отчеканил Карлайл.
– И твои тоже, – не сдаюсь я.
– Ошибаешься. Конечно, я ничего не могу тебе обещать. Но если ты останешься, и будешь безоговорочно принимать мои условия, не задавая лишних вопросов, я выделю для Эвы время. Ты знаешь, о чем я, Кэндис. Я лично буду контролировать ее лечение и состояние. И ты можешь бесконечно сомневаться в моей честности, но не в интеллекте. Ты прекрасно знаешь, что если кто-то и способен дать твоей матери шанс на нормальную жизнь, то это только я и моя команда. В стране нет других специалистов, которые настолько далеко продвинулись в изучении мозга и болезней, связанных с отмиранием его клеток, кроме меня и отца. А даже если и есть подобные нам, ты никогда не сможешь предложить им необходимую оплату, – Макколэй выдал все это на одном дыхании, в своей привычной, безучастной манере, и с каждым произнесенным им словом, я все больше и больше понимала, что он прав. Он специально делает это. Давит на больное, заводит в тупик. Заманивает в капкан, заставляя меня попасть в него добровольно. Ему нужно именно это. Мое согласие, моя воля в его руке, но отданная добровольно.
– Я не позволю тебе ставить эксперименты над моей мамой, ублюдок, – сжимая вспотевшие руки в кулаки, выпаливаю я, хоть и понимаю, что Мак предлагает мне совсем другое. Если есть хоть один шанс, что мама станет прежней, то я не могу не согласиться… но только какой ценой?
– Правило первое: свой грязный язык прибереги для секса, – через мгновение, я чувствую его железную хватку на своем предплечье, а слова Мака, сказанные чувственным полушепотом, заставляют мое сердце пропустить удар.
– У нас с тобой больше никогда и ничего не будет, – огрызаюсь я, пытаясь отстраниться. Сжимаю его руку, стараясь убрать ее со своей, но это все равно, что пытаться сдвинуть плиту из титана. В итоге, от лишних телодвижений, мои волосы расплетаются и падают на плечи, и я замечаю, как его взгляд скользит вниз – впервые за все время нашего разговора. Мне кажется, что мое тело покрывается ожогами в тех местах, где коснулся его взгляд. Я буквально вижу, как за ледяной коркой его глаз, зарождаются искры, которые он умеет сдерживать, и мастерски контролировать в себе все, включая желание к женщине. Человеческая природа всегда находится под контролем его разума, что я не могу сказать о себе… Жар опоясывает бедра, когда его снисходительный взгляд замирает на ложбинке моей груди, и только сейчас я понимаю, что до сих пор стою перед ним в одном полотенце. Слишком опасно, учитывая то, что произошло между нами в прошлый раз, когда я была обнажена.
– Ты в этом так уверена, Энигма? – с усмешкой противостоит Мак, сжимая мое предплечье еще крепче, и я вновь замираю, находясь во власти его давления.
– Не называй меня так. И я требую, чтобы ты рассказал мне о том, что ты со мной делал. Как ты будешь меня использовать? Как игрушку? Как модель для твоих экспериментальных и самых извращенных обвязок?
– Не задавай лишних вопросов.
– Ты снова поместишь меня в капсулу? – дрожащим шепотом, спрашиваю я, поднимая на него глаза. Что-то в его взгляде меняется, и на мгновение, мне кажется, что я вижу другого мужчину – более живого, настоящего и чувственного. Каким бы я не считала Мака – мизантропом, тираном, или психом, я никогда не узнаю, какой он на самом деле. У этого человека тысячи лиц, которые он скрывает за оболочкой робота.
– Я был зол из-за твоего необдуманного поступка, Энигма. Он доставил мне немало проблем.
– А ты умеешь злиться, да? Ты на это способен, бездушное создание? – по слогам произношу я, тыкая пальцем в несгибаемую грудь. Прямо в область его сердца.
– О, да, – кажется, мне удалось его довести. Челюсти Макколэя вдруг плотно сжались, и мне показалось, что я услышала подобие утробного рыка, выдающего хоть толику его эмоций.
– Так ты и не сказал, что входит в мои обязанности…
– Быть в моем полном распоряжении, Кэндис. Ты будешь полностью свободна, и единственным ограничением твоей свободы буду я.
Звучит как: «Ты будешь полностью свободна. В тюремной камере».
– Ты не оставляешь мне выбора, – качаю головой я, как вдруг происходит то, чего я совершенно не ожидаю. Макколэй резко прижимает меня к себе за талию, на контрасте медленно сжимая ее, упираясь лбом в мой лоб. Наши носы едва соприкасаются, а дыхание переплетается. Непроизвольно приоткрываю рот, потеряв дар речи… он так близко. И почему он так нежен сейчас? Зачем?
– Продолжай, – выдыхает короткий приказ в мои губы Мак, едва касаясь языком нижней. Я настолько парализована переменами в нашем разговоре, что даже сопротивляться не спешу… дура. Идиотка.
– Если есть хоть малейший шанс того, что мама вспомнит меня, то у меня нет выбора. Но… если я не буду видеть никаких улучшений… – я начинаю заикаться, пытаясь укрыться от его взгляда.
– Пять месяцев. До твоего двадцать первого дня рождения. Если не увидишь результатов, то ты свободна. Я готов услышать твой ответ, Энигма, – он собирает волосы на моем затылке в кулак, и отводит голову в сторону, требовательно заглядывая прямо в глаза. В душу, мать его.
Но в его действиях нет грубости. Только непоколебимая, размеренная сила, которую я впитываю, словно губка.
И это так странно. Ни холодности, ни жестокости во взгляде космически зеленых глаз. Что-то другое, едва уловимое. Неподдельный интерес, и одержимость… но словно одержимость не мной, а чем-то… связанным со мной.
– Это что, договор? Контракт? Что будет, после того, как я скажу «да»? – чувствую себя так, словно дьявол прижал меня к стенке и требует заключить с ним сделку. Неравноправную сделку.
– Скажи «да» и узнаешь. Если говорить кратко: ты будешь моей «Энигмой», – чувственно шепчет он, и, вдыхая полной грудью, я ощущаю, как запах его тела кружит мне голову.
Мне не нужны были причины на то, чтобы ненавидеть его сильнее.
– Какой еще «Энигмой»? Я просила не называть меня так. Мне кажется ты сам не здоров, Карлайл, – даю отпор я, пытаясь вырваться из его рук, но тон нашей беседы вновь мгновенно меняется. Реакция Макколэя на последнее слово, не на шутку пугает меня, словно я попала в точку – зеленые глаза сужаются в змеином прищуре. Судорожно сглатываю, прекрасно понимая, что от Карлайла можно ожидать чего угодно. И мне никогда не предугадать его действий. Но я попробую переиграть его. Может быть, однажды. – И нет никаких гарантий, что ты спасешь ее…
– И выбора у тебя тоже нет, Энигма. Тебе лучше согласиться. Потому что другой вариант нашего «сотрудничества» тебе не понравится, – теплая ладонь Карлайла плотным кольцом обвивает горло. Не душит. Но сжимает крепко, на мгновение его губы кривит хищный оскал, внушающий мне очередную порцию парализующего ужаса. Я хочу ответить, вырваться, сделать что угодно, но не могу. Второй рукой Макколэй обхватывает деревянный столб кровати, и я слышу короткий щелчок, после которого предмет мебели приобретает совсем другие очертания. В пустом пространстве на каждой стороне проявляются тонкие лучи из зеленоватого цвета, издающие тихий ультразвук и представляющие собой прозрачные стены из тока. Моя кровать превращается в одну из его капсул… но не из стекла, а из голографических стен.
Я не дура. Намек поняла.
– Не заставляй меня делать то, чего я не хочу, Кэндис. Поверь, если бы я хотел сделать тебе больно, я бы залез к тебе в голову. В прямом смысле. Но мои способы куда гуманнее, чем… хм, у некоторых.
Что он имеет в виду?
– И если ты хочешь ответов, Кэндис, то я скажу. Открою тебе правду. Открою тебе глаза на себя. Я выполняю просьбу отца, уделяя тебе так много внимания. И, несмотря на то, что я достал тебя и твою мать из Богом забытой дыры, что я вижу? Все те же пугливые глаза, что и пять лет назад. Давай, проясним, малыш. То, что ты надумала в детстве обо мне, и какой образ нарисовала – лишь отображение твоих страхов, которые ты спроецировала на меня. Да, я был не лучшим «братом», да и закрывал в библиотеке, чтобы не путалась под ногами и не раздражала. И выгнал тебя тогда, потому что раздражала, и вечно лезла не в свое дело. Я такой. Меня вообще бесят люди, Кэндис. Окружение. Суета. Родственники и все эти привязанности. Я не люблю все это. Поэтому, принцесса, – приподнимает бровь, будто надсмехаясь надо мной. – Ты и не увидела в моих глазах радости, когда впервые переступила порог этого дома. Отбрось свои предрассудки. Научись видеть во вселенной истину, а не только свое отражение. И, может быть, тогда, ты получишь то, что так сильно хочешь, – на последнем предложении он снова переходит на этот бархатистый шепот, заставляющий мои губы дрожать от таких эмоциональных перепадов и нервного напряжения.
– И чего же я хочу? – Мак проводит подушечкой большего пальца по бешено пульсирующей вене на моей шее.
– Ты хочешь узнать меня. Я это чувствую. Всей кожей, – пристальный взгляд этого безумца наотмашь бьет в нутро, в самую душу. Пробирает до костей. Запредельный и космический. Хочется убить его, а не узнать, в этот момент. Лишь бы не видеть эти глаза, настолько глубокие, что в них не тонешь, а сразу захлебываешься.
– Ты слишком высокого о себе мнения…
– Все, тсс. Я устал ходить вокруг дела. Переходим к главному, – словно действуя по какому-то одному ему известному плану, четко произносит Мак. – Считай, ты подписала «контракт» кровью. Разумеется, никаких бумаг не будет. Ты итак у меня на крючке. Эва скажет тебе спасибо, – острая, секундная боль простреливает запястье, и опустив взгляд на руку, я понимаю, что Мак только что всадил маленький датчик в вену. Какого черта? Мне теперь не снять его? Меня пугает вид крови, а именно она начинает огибать идеально ровные края маленькой серебристой пластинки, вбитой в мою руку.
– Мне больно. Достань эту мерзость. – пытаюсь взмахнуть ладонью, но Мак ловит ее в воздухе. Реагирует молниеносно, словно знает все мои действия наперед. Неужели я так предсказуема?
– Перестарался, – мягко произносит Мак, не сводя с меня фирменного взгляда. Его движения то резкие, и даже нервные, то какие-то гипнотизирующие, опьяняющие, дразнящие… у меня спирает дыхание, когда Карлайл ослабевает свою хватку и проводит языком по моему запястью, слизывая капли крови. Он похож на животного в это мгновение. Нет, все-таки на змея. Странное сочетание чувственности и ледяного взгляда убивает контрольным в сердце. Я не двигаюсь, ощущая, как пары невидимого яда уже проникают в мою кровь. Его яда. Он заразил мое тело, отравил его, еще тогда, когда связал, и теперь, я каждый раз ощущаю, когда Мак начинает дергать за нити, которыми пленил мое тело. И я ничего, совершенно ничего не могу с собой поделать в такие моменты… нет мыслей, нет мира, нет ничего. Гипноз, кайф, нирвана… называйте, как хотите.
Но ключевое слово «в такие моменты». Когда Карлайла нет рядом, меня отпускает, и пелена ярких чувств спадает с моих глаз, вновь позволяя трезво взглянуть на Макколэя и окружающий мир.
Я не удивлюсь, если окажется, что я правда под кайфом. Потому что это не я, девушка, смиренно позволяющая ему делать с моим телом все, что хочется.
– А теперь я тебя трахну, конфетка. Так тебя называть? – не знаю, как я пропустила этот момент, просто «провалилась» в сознание. Очнувшись, поняла, что мои руки связаны над головой и привязаны к столбу. Полотенце все еще на мне, но от этого не легче. Его слова отдаются жаром между сжатых бедер. – Так тебе нравится? Кэнди. Конфетка.
– Что ты делаешь? – кусая губы, спрашиваю я, стараясь казаться равнодушной. Это его должно задеть – не мой гнев, не ярость, а безразличие. Но пока получается плохо. Особенно, когда он легким движением руки сдергивает с меня полотенце, и прикасается сильными ладонями к обнаженным ягодицам. Обхватывает и сжимает, приподнимая в ладонях. Я не дышу, пытаясь не смотреть ни на Карлайла, ни на то, что он вытворяет с моим телом…
– Глупый вопрос. Знаешь, я… – Выдыхает у моих приоткрытых губ. – Никогда. Не любил. Сладкое, – каждое произнесенное им слово сопровождается мягким поглаживанием моих бедер. И, конечно, мое тело не железное. Оно предательски отвечает, и я чувствую, как между ног становится так горячо, что разум сам начинает рисовать в голове изощренные картинки продолжения нашей эротической беседы…
– Но ты будешь исключением, – и я снова не успею что-либо понять и ответить, потому что Макколэй опускается передо мной.
Да. Он. Опускается. Надменный царь соизволил пасть передо мной ниц…
Но это не выглядит, как акт преклонения мужчины перед женщиной. Скорее наоборот, желание продемонстрировать то, что в каком бы положении он не находился над ней, или под ней – она в его руках. Невозможно сдержать стона, когда Мак отводит одну ногу в сторону, сжимает ее в колене, и припадает губами и горячим языком к сердцевине моих бедер. Прогибаюсь, пытаясь свести колени и вырваться, но получается только хуже – его язык уже во мне, и сладкое пламя чувственности уже разносится по моим венам, по всему телу, переполняя до краев. Хочется двигаться, бесконечно вращать бедрами против круговых движений его искусного языка… но я пытаюсь держаться, делая вид, что его манипуляции доставляют мне вселенские мучения.
Потому что это неправильно все.
Мать его, да я в шоке от происходящего. Я связана, и могу только сверху наблюдать за бесстыдством, которое он вытворяет между моих ног. Меня трясет, бедра дрожат в его руках, пока я принимаю его снисходительную, но такую нежную ласку…
Разозлившись на саму себя, сжимая зубы, пытаюсь лягнуть его, и хоть как-то повлиять на происходящее.
– Хочешь, чтобы я и ноги тебе связал? Могу устроить, – бросает Мак, глядя на меня, скользя большим пальцем по пульсирующему клитору. Останавливается на несколько долгих и мучительных секунд, и снова разогревает меня, доводит до предела, чтобы снова прекратить свои ласки. Я вспыхиваю моментально, наконец, понимая, как это все выглядит…
– Я не подписывалась быть твоей шлюхой. Я не хочу так… я не хочу тебя, понимаешь? Ты просто… делаешь все это с моим телом.
Красивые губы Карлайла трогает дерзкая полу улыбка.
– Молчи, Энигма. Ты не шлюха. Не сейчас. Мне надоели шлюхи. К тому же, я никогда не прикасался к ним так, как к тебе. Не пробовал их на вкус.
– Мак… – всхлипываю я, ощущая невыносимое, тяжелое и горячее томление внутри. Бедра дрожат, и мне становится мало того, что Карлайл делает. Мое тело помнит, как приятно ощущать внутри его горячую длину, и готово требовать «добавки» любыми путями. Держусь изо всех сил, пока Мак издевается все больше и больше, доводя меня до точки кипения и невозврата. Сопротивление невозможно. Я отпускаю себя, двигая бедрами против ритмичных движений его губ и языка. А потом и его пальцев, которыми он проникает в меня на вдохе и выдохе.
А потом Карлайл снова останавливается. В момент, когда я готова кричать и умолять его о том, чтобы он никогда этого не делал.
Макколэй поднимается, обхватывая меня за подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза. Но у меня перед взором взрываются звезды и красные искры, между бедер саднит и дико пульсирует. Мое тело испытывает на себе все краски агонии неудовлетворенного желания. Слабая, безвольная плоть… это тело. Что оно вообще может? Когда не поддается приказам разума. Что за такая нелепая оболочка? У всех так, кроме него, кроме Карлайла. Этот ублюдок даже при открытии век протоколирует это действие у себя в голове, я уверена.
– Скажи мне, что ты сейчас чувствуешь. Правду.
Ты больной? – лишь одна фраза разрывает мой измученный его манипуляциями мозг.
– Я… – едва могу дышать, не то, чтобы говорить, возмущаться и упираться.
– Правду, – требует Карлайл, пока я умираю по его милости.8c847c
– Я хочу кончить. Вот и все. Этот ответ тебе нужен? – пытаюсь ерничать я, но выходит плохо. Облизываю губы, прекрасно понимая, что вспотела даже кожа над верхней. – Ведь для тебя секс – это то же эксперимент, я права?
– Хочешь, чтобы именно я довел тебя до оргазма? Или тебе все равно кто? Правду.
Было бы круто ляпнуть, что-нибудь про Джеймса или съязвить, но я не в силах.
– Ты. Ты, – я не знаю, почему даже соврать не могу. Проглатываю унижение, ощущая, как слезы заставляют гореть веки.
– Хорошо. Замечательно. Это всегда должен быть я, Энигма. Запомни это. Мы с тобой связаны. Энергетически, конечно, – кивает Макколэй, напоследок загадочно улыбнувшись.
Уму непостижимо, я умираю в шаге от оргазма, а он несет свой эзотерический бред.
Макколэй разрывает зрительный контакт, и для меня это сродни прозрению. Я наконец начинаю четко видеть очертания этого искаженного, как оказалось, мира.
Но лучше бы не видела.
Потому что пока я продолжаю гореть заживо, привязанная к столбу, Макколэй подходит к прикроватной тумбочке и достает от туда уже знакомые мне веревки. Прочные. Для шибари.
– Нет. Нет, Карлайл.
– Да, – отвечает тихо, вкрадчиво и уверенно. Весь мой мир вновь сворачивается до крошечных размеров. Я впадаю в полусон, полутранс, и плохо осознаю, что он со мной делает. Я по-прежнему испытываю острое неудовлетворение, что убивает меня, словно нестерпимый голод, и ощущаю боль, от давления веревок на моих бедрах, животе, груди, промежности.
Жар, что прежде потом стекал по моему телу, сконцентрировался внутри. В области бедер.
– Свадхистана[7], – словно сквозь вату, слышу его успокаивающий голос. – Я решил начать с нее. Ты была закрыта, Энигма. Грейсон не раскрыл в тебе твой женский потенциал. Но я это исправлю. Уже, исправил, – самоуверенно произносит он.
Я уже и не рассчитываю узнать адекватные ответы на все вои вопросы. Может, он сектант, безумец, и его действия вообще не имеют смыла? Как знать.
Я чувствую, как плыву на волнах удовольствия… и, словно поглощенная штормом, окунаюсь в воронку, сотканную из боли.
Я остаюсь совсем одна.
Карлайла больше нет в спальне, и я это чувствую, несмотря на то, что мое сознание сейчас далеко от трезвого состояния.
И знаете что, у меня есть две новости.
Плохая новость: я привязана к Макколэю Карлайлу.
Новость еще хуже: он не делает со мной ничего ужасного. Ничего такого, что было бы хуже жизни, которой я жила.
И я боюсь того… что его действия, мне, порой, нравятся.