Глава 8 · Непенин

Григорий лежал на узкой короткой кровати гостевой каюты «Ермака» и крыл себя последними словами. «Ну что, выпендрился, придурок? Всех удивил? Доволен? Брезгливо сморщенный нос „их высокопревосходительств“ ему, видите ли, не понравился! Покровительственно-небрежный тон не удовлетворил… Захотел посмотреть на изумлённые глаза? Посмотрел! Дальше что? Как теперь объяснять знания закоулков геополитики и иностранных языков? В ресторане „Вилла Родэ“ нахватался? Уроки у её величества Александры Фёдоровны брал? Хотя уроки – это, пожалуй, мысль… Сколько Распутин ошивался при дворе? Больше десяти лет! За это время можно научить медведя ездить на велосипеде! Н-да… На мелочах сыплюсь… Надо всё так легендировать, чтобы не запутаться… Интересно, а почему опять спать не хочется? Превращаюсь в лунатика…»

В коридоре тускло горела одинокая лампочка. В её свете недра парохода-ледокола казались заброшенными. Эффект забытости подавлял абсолютно, если бы не палуба, подрагивающая от работы паровика, крутящего динамо-машину.

Вдоволь потолкавшись по узким коридорам, поплутав в паутине нисходящих и восходящих трапов, Григорий, наконец, попал на палубу, но совсем не в том месте, где входил в чрево ледокола, и сразу же наткнулся на стоящего у поручней адмирала, молчаливо оглядывающего заснеженный, обледенелый рейд Невы, ветреный, промозглый, студёный даже при небольшом минусе.

В Петербурге опять пасмурно. Вот-вот примется снег, оттого даже освещённые обводы кораблей и здания на обоих берегах окутаны густой дымкой. А между ними Нева – острая, колючая, вздыбленная, в изломанных льдинах. По такому льду не покатаешься на коньках, не походишь на лыжах и просто не прогуляешься в своё удовольствие без риска переломать ноги. Река словно ощетинилась в ожидании бури, готовой вот-вот выплеснуться из столичных улиц на её просторы.

– Замолаживает… – коротко прокомментировал погоду Непенин, взглянув через плечо на Распутина. – Тоже не спится?

– Глаз не сомкнул, – честно признался Григорий, пристраиваясь рядом на тесном балкончике надстройки.

– Немудрено. Вы говорили о страшных вещах, было бы странно после этого спать спокойно.

Распутин пожал плечами. Он не рассказал и сотой доли действительно страшных событий, разворачивающихся нынче и грозящих в скором времени заполонить империю, поэтому не считал нужным отнекиваться или стращать моряка словами «То ли ещё будет!». Несколько минут стояли молча, вдыхая неповторимую смесь свежего морозного воздуха и угольной гари, лениво переливающейся через трубу и стелющейся по льду в сторону Финского залива.

– Я просто считал нужным предупредить, – тихо, почти про себя, проговорил Распутин, зябко кутаясь в шубу и чувствуя странную школярскую неловкость. Он словно решал задачку, заранее подглядев ответ и намереваясь щегольнуть нечестно приобретёнными знаниями.

– С чего бы это? – Непенин встал вполоборота, отстранившись и пристально глядя в глаза Григорию. – С каких пор вас стали занимать проблемы моряков и солдат, не влияющих на ваше положение при дворе, на ваше материальное благополучие? Вы же, Григорий Ефимович, если мне не изменяет память, за всю войну ни разу не соизволили появиться ни в одном госпитале, ни одну душу покалеченную не утешили.

Слова адмирала резанули Григория автогеном, задев как доктора и как солдата, валявшегося по госпиталям в другой жизни. «Точно, – изумился про себя Распутин, судорожно перебирая биографию и не находя в ней ни единого случая посещения старцем больных и раненых, и это в воюющей стране! – Какой же ты засранец, „святой Гриша“! Вот ведь испанский стыд! И как выходить из положения?..»

– Да, я слабый, снедаемый страстями, грешный человек, – произнёс Григорий осторожно, взвешивая каждое слово. – У меня есть свои скелеты в шкафу и тараканы в голове. Я совершал поступки, за которые мне мучительно стыдно. Этот стыд останется со мной навсегда, как бы я ни каялся. Вполне возможно, я и сейчас поступаю неправильно. Кто это знает? Вот вы, Адриан Иванович, готовы взять на себя роль судьи, чтобы взвесить все варианты и выбрать из них единственно правильный? Готовы взять на себя смелость сказать: «Делай так, а не иначе!» – и тогда всё будет как надо и все будут довольны?

– Нет уж, увольте, – смутился Непенин и опустил глаза. – Просто вы… Зачем вы всё время притворялись? Это показное хамство, это пренебрежение традициями и этикетом…

Адмирал ожидал услышать всё что угодно – рассуждения про необходимость выделиться из толпы, замшелость и ветхость существующих правил, прогресс, диктующий новое, вызывающее поведение. Однако Распутин вдруг опустил голову, шмыгнул носом и произнёс себе под нос, как ребёнок:

– Я больше не буду…

Адмирал запнулся, забыв, что хотел сказать. Эта фраза из уст здорового, сурового мужика звучала так нелепо и забавно, что он застыл на секунду, смерил Распутина недоумевающим взглядом и вдруг в полный голос расхохотался. Всё напряжение последних двух дней исторглось из его груди вместе с заразительным, неудержимым смехом.

– Ох, Григорий Ефимыч! – хлопал он себя ладонями по коленкам, сгибаясь от хохота. – «Я больше не буду…» Ой убил!

Распутину в эту минуту было не до смеха. Он мучительно искал выход из глупейшего положения, не поняв причину веселья, посмотрел встревоженно на веселящегося адмирала и улыбнулся. Сам того не желая, разрядил очень напряжённую атмосферу.

Смех прекратился так же неожиданно.

– Григорий Ефимович, – произнёс Непенин без прежнего сарказма, – это правда, что вы предсказали Столыпину его убийство?

Распутин не имел представления о том, что и кому предсказывал «святой старец», однако решил не нарываться на новые недоумения и коротко кивнул, поднимая воротник. На открытом мостике холодило изрядно.

– Тогда… – Голос Непенина сделался жалостливым, просительным. – Если не затруднит… А то я уже измучился… Чувствую, что грядёт непоправимое, а откуда ждать опасность, понять не могу.

– Адриан Иванович, – осторожно, как врач тяжелобольному, произнёс Распутин, – предсказывая, я озвучиваю только один вариант судьбы. Но если активно сопротивляться, что-то предпринимать, делать то, чего делать не собирался, все предсказания становятся ничтожными.

– И что же случится, если ничего не предпринимать? – настойчиво гнул свою линию Непенин.

«А чем я, собственно, рискую?» – подумал Распутин.

– Если ничего не предпринимать, – произнёс он, поёжившись и пряча руки в карманы, – в конце февраля вы получите две телеграммы. Из штаба округа и от председателя Государственной думы Родзянко. Хабалов известит вас о вспыхнувшем в запасных полках Петрограда восстании, разрастающемся с каждой минутой ввиду якобы очевидного бессилия правительства. Родзянко напишет, что Государственная дума, чтобы предотвратить неисчислимые бедствия, образовала Временный комитет, принявший власть в свои руки… Вам доложат, что на «Андрее Первозванном» и «Павле Первом» вспыхнули беспорядки, есть убитые и раненые. А ещё через некоторое время из госпиталя по телефону передадут, что к ним то и дело приносят тяжелораненых и страшно изуродованные трупы офицеров.

К этому времени на улицах начнётся беспорядочная ружейная стрельба, дикие крики, по улицам и набережной с бешеной скоростью будут носиться автомобили с вооружёнными матросами и солдатами гарнизона. Перестанут работать телефоны. Волнение и тревога достигнут апогея. Толпа матросов, частью пьяных, в большинстве своём с «Императора Павла Первого», придёт требовать, чтобы командующий флотом отправился с ними на митинг. По дороге к вокзальной площади – выстрел в спину… Всё…[61]

Непенин выслушал свой «приговор» на удивление спокойно. Достал золотой портсигар, долго мял папироску, решая, что с ней сделать, прикурил, пряча в кулаке огонёк от ветра.

– Значит, конец февраля, «Император Павел»? – переспросил он, прищурившись, как глядят в прицел.

– Не обязательно именно он. Любой линкор – рассадник анархии. За всё время войны большинство линейных кораблей не видели неприятеля и стояли на якоре в Гельсингфорсе, Ревеле или шхерах. Команда отъедалась, отсыпалась и томилась однообразием. Война длится уже третий год, а матросы устали не столько физически, сколько морально. Им уже невмоготу суровый режим военного времени и связанное с ним ограничение свободы. Идеальная среда для пропаганды и агитации! Особенно когда она щедро сдобрена кокаином, героином и «балтийским чаем»[62].

– Помешать такой агитации почти невозможно, – адмирал глубоко затянулся и выпустил дым через ноздри, – требуется всё время следить за командой, что сильно затрудняется условиями морской жизни, а сыск противен всем традициям флота.

– Сыск, наказания и затыкание ртов ничего не принесут, кроме вреда. – Распутин чувствовал, что вступает на тонкий лёд классового конфликта, но отступать было некуда. – Пропагандисты говорят о том, что и так всем известно, правдиво перечисляя реальные беды государства: воровство, предательство, некомпетентность. Под этим подпишется каждый здравомыслящий человек из любого сословия. Манипуляции начинаются, когда речь заходит о способах лечения социальных болезней. Чаще всего предлагается один рецепт – убить всех плохих, чтобы остались одни хорошие, а начать с непосредственного начальника…

– Хорошо сказано, Григорий Ефимыч, я, пожалуй, запомню, – кивнул Непенин. – Вы считаете, что сделать уже ничего невозможно?

– Если мы оставим за скобками нашей беседы политику, то могу обратить ваше внимание, что агитация и пропаганда разлагают в основном невоюющие подразделения. В отряде крейсеров и минных дивизиях, регулярно выходящих в море, где морское братство не красивые слова, а суровая реальность, необходимая для выживания, результативность пропаганды почти нулевая. Матросы слушают агитаторов и даже сочувствуют, но у пропагандистов не очень-то получается натравить их на командиров.

– Не могу не спросить: а если не оставлять за бортом политику?

– Тогда процитирую Никколо Макиавелли: «Если не можешь победить толпу – возглавь её».

– Однако, – покачал головой Непенин, – сибирский крестьянин, цитирующий Макиавелли… Я ещё раз убедился, что вы не тот, за кого себя выдаёте, и, скорее всего, никогда им не были… Теперь понятно, почему вы выбрали именно эту маску. В облике аристократа при дворе у вас не было бы ни единого шанса. Что же касается существа вопроса… Нет, таланта трибуна у себя не наблюдаю, командование толпой принять не готов-с…

Распутин облегчённо вздохнул. Непенин сам за него решил сложнейший кроссворд объяснения своей осведомлённости и образованности. «Пусть лучше думает, что я граф Монте-Кристо, чем Пигмалион», – съехидничал внутренний голос.

– Мне только непонятно, – продолжил адмирал с надрывом, – почему вы, обладая даром предвидения и возможностью донести всю правду до государя, не сделали это?

– Делал, и неоднократно, причём не только я, а люди гораздо более авторитетные и заслуженные, – с досадой бросил Распутин, зная всю историю обращений подданных к царю с предупреждениями о грядущих катаклизмах и с мольбами сделать хоть что-нибудь ради сохранения государства. – Сегодня мы в разговоре с Николаем Михайловичем упомянули доклад управляющего ГАУ Маниковского, подписанный сразу пятью генералами. А был ведь ещё доклад Дурново, рекомендующий вообще не ввязываться в войну с кайзером. Тоже не слышали? Жаль! Пётр Николаевич – вот кто действительно был провидцем! Он предупреждал, что даже победа над Германией сулит нам крайне неблагоприятные перспективы. Россия будет ввергнута в беспросветную анархию, исход которой трудно предвидеть…

– Что же это получается? – Непенин выглядел как ребёнок, которому авторитетно доказали, что Деда Мороза не существует. – Все всё знают, все говорят, предупреждают, и ничего не происходит?

– Ах, Адриан Иванович… Вы ведь всю японскую прошли, не так ли? Представьте себе, что с вашим опытом и знаниями являетесь пред светлые очи государя императора в тысяча девятьсот четвёртом году и рассказываете, что война с Японией не лёгкая прогулка и лучше в неё не вступать, чтобы избежать позора Цусимы, сохранить корабли, Порт-Артур, жизни солдат и моряков. Как думаете, послушал бы вас император, если министр Плеве в другое ухо нашёптывает ему про маленькую победоносную войну, а статс-секретарь Безобразов – про возможность разгромить японцев силами охраны КВЖД?

– Так что же, ничего нельзя изменить?

– Почему же? – вопросом на вопрос ответил Распутин. – Всегда есть выход. При самом плохом, трагическом раскладе… Мы точно знаем, что умрём, но можем попытаться сделать это с пользой. Не так уж мало, согласитесь…

– Да… Пожалуй, – задумчиво произнёс адмирал, прикуривая очередную папироску. – И насчёт разложения невоюющих экипажей – очень верное наблюдение. Собственно, если бы не прямой запрет на выход линкоров без высочайшего повеления…

– Высочайшего повеления не будет, Адриан Иванович. Если вы спокойно полистаете историю сражений, то заметите, что оно обычно запаздывало или предписывало действия, противоположные тем, что вели к победе.

– У вас отвратительная манера изъясняться полунамёками! – поморщился Непенин. – Говорите просто и ясно: чего вы от меня ждёте?

Распутин пристально посмотрел в лицо адмирала. «Закусил удила, старый вояка, не хочет идти овцой на заклание. Буду ковать железо, пока горячо…»

– России нужен благовидный повод для выхода из войны, пока она не превратилась в братоубийственную гражданскую, – сухо, протокольно начал Распутин. – Германия этого тоже хочет, но мешают амбиции и иллюзии, что ещё одно усилие, и Петроград попросит пощады. Для продуктивных, скоропостижных переговоров требуется волшебный пинок под немецкий зад…

– Пока мне всё нравится, – удовлетворённо прокряхтел Непенин.

– На днях начинается наступление Северного фронта, – продолжил Григорий. – К сожалению, в нынешних условиях шансов немного: резервов мало, и они ненадёжны. Скорее всего, наступление захлебнётся, если не вмешается некая третья сила. И этой силой можете быть вы, Адриан Иванович. Сражение развернётся в Курляндии. От линии фронта до Виндавы девяносто, а до Либавы – всего сто вёрст, всё западное побережье Балтийского моря – оперативный тыл немецкой группировки. Любое беспокойство нарушит её устойчивость…

– Хотите предложить обстрелять с моря прибрежные позиции немцев? – перебил Непенин.

– Этого недостаточно, – покачал головой Распутин, – можно создать иллюзию, что именно с побережья наносится главный удар, а наступление Северного фронта – это отвлекающий манёвр.

– Балтийский флот никогда не проводил и даже не планировал подобные операции, – задумчиво произнёс Непенин. – С любом случае они готовятся длительное время и подлежат согласованию со Ставкой…

– И гарантированно становятся известными противнику, – закончил за адмирала Григорий. – Балтийский флот своей пассивностью так убаюкал немцев, что они не только вытащили все свои линкоры в Северное море, но и оставили сторожить устье Эльбы четыре последних броненосца. Крупнее крейсера у них сейчас на Балтике ничего нет.

– Долго ли германцу провести свои два десятка линкоров обратно Кильским каналом? – возразил Непенин.

– Уже меньше, – усмехнулся Распутин. – «Нассау» в устье Эльбы застрял на мели…

– Откуда известно? – воскликнул адмирал. – Хотя что я спрашиваю. Значит, говорите, «Нассау», – задумался Непенин и хитро улыбнулся. – Могу не ждать февраля, пораньше проверить…

– А и проверьте, Адриан Иванович, – кивнул Распутин, – самому интересно. Возвращаясь к теме пассивности линейного Балтийского флота, уверяю вас: сейчас самое время удивить кайзера и его адмиралов. Если Либаву хоть как-то стерегут восемь батальонов и три батареи шестидюймовок, то Виндава и окрестности вообще беззащитны. Мобилизуйте учебные экипажи, сформируйте десантные штурмовые отряды из охотников и под канонаду морских орудий…

– Эка у вас всё просто, – съязвил Непенин. – А что делать, когда остальной Hochzeeflot под Либаву заявится?

– То же, что делал адмирал Ушаков. Не считать противника, а бить его. Если помереть суждено, так всё лучше на мостике от вражеских снарядов, чем на штыках собственных матросов, чем сидеть и ждать, когда по вашу душу придёт хмурый товарищ из ревкома, пальнёт промеж лопаток и пометит крестиком фамилию в своём списке…

Непенин вздрогнул, будто его ударили, смерив Григория гневным взглядом. Отвернулся, швырнул за борт окурок так, будто это камень.

– В этом вы правы… Кругом правы… Все распоряжения о подготовке к походу и о формировании десанта отдам немедленно. Завтра намерен быть в Риге, хочу согласовать свои действия с Радко-Дмитриевым[63]. Приглашаю участвовать – инкогнито, разумеется. Всё равно, раз вы твёрдо решили переходить линию фронта по суше, вам этого знакомства не избежать: это его епархия.

– Спасибо, Адриан Иванович, – кивнул Григорий. – В таком случае – просьба. Не найдётся ли в рундучке у какого-нибудь флотского каптенармуса одежды, соответствующей моему инкогнито, чтобы я не выглядел среди приличных военных белой партизанской вороной.

– Организуем, – улыбнулся Непенин, расслабившись. – Только запомни, салага: каптенармус на флоте называется баталёром – от голландского «виночерпий».

– Так точно! – по-военному рявкнул Распутин.

– Ух ты! – подивился адмирал. – Силён… Однако уже поздно. Предлагаю не дразнить Морфея. Завтра трудный день.

ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА

Первый в мире арктический ледокол «Ермак» с началом войны 14 ноября 1914 года был мобилизован и зачислен в состав Балтийского флота. Несмотря на потребность в ремонте, ледокол активно эксплуатировался все три военных года, обеспечивая сообщение между Кронштадтом, Гельсингфорсом и Ревелем. События 1917 года «Ермак» встретил в Кронштадте. Спас Балтфлот, обеспечив ледовую проводку из Гельсингфорса.

Весной 1964-го по личному распоряжению Хрущёва «Ермака» не стало. Заместитель министра морского флота А. С. Колесниченко всерьёз заявил, что, дескать, «Ермак» не имеет никаких (!) особых заслуг, нам достаточно и «Авроры». Расходы на его утилизацию превысили стоимость переоборудования в музей почти вдвое.