Глава 16 · Подпольный штаб начинает действовать

– Зря вы на них всё разом вывалили, – тихо произнёс Вандам, глядя, как притихшие и ошалевшие от услышанного офицеры расходятся по своим домам-апартаментам. – Это мы в разведке насмотрелись и наслушались ещё во время англо-бурской войны, знаем, с кем имеем дело и что собой представляет «Сердечное согласие»[128] во главе с британцами… Но простым рубакам с кадетских лет вбивали в голову, что армия вне политики…

– Как и гардемаринам, – добавил Непенин.

– Ничего, перемелется, – уверенно парировал Распутин, – они взрослые люди, имеют право знать правду. Сегодня мы просто наполнили фактами монарший постулат «У России есть только два союзника – армия и флот»[129]. Задали правильный и естественный вопрос: как главный политический инструмент государства, его вооружённые силы, может быть вне политики? Это лицемерие от лукавого. Солдаты, а тем паче офицеры должны понимать, что происходит в мире и в России, чтобы не стать слепым орудием в руках международных мошенников и политических авантюристов.

– В таком случае знаний, выплеснутых на них, категорически недостаточно, – возразил Непенин. – Сегодня они узнали от вас, что их предали и хотят уничтожить союзники по коалиции, свои и иностранные гешефтмахеры, депутаты государственной Думы и даже собственные военачальники – попросту все! Как с этим жить дальше? Не удивлюсь, если кто-то наиболее впечатлительный к утру ляжет виском на ствол револьвера.

– Ну что вы, Адриан Иванович, – возмутился Распутин. – Я даже не планировал оставлять их наедине с этими горькими фактами, потому и предложил собраться сегодня вечером ещё раз, пообещав ответить на насущный вопрос «Что делать?». И у меня есть план! Но прежде необходимо осознать масштабы нависшей угрозы, ощутить её дыхание. Обида – совершенно не тот полуфабрикат, из которого можно изготовить что-то удобоваримое, но пока это главный мотив, торчащий из всех щелей. Так не годится. Это путь в русский бунт. Надо срочно исправлять ситуацию.

– Ну хорошо, убедили, – кивнул Вандам, выслушав страстную речь Распутина. – Тогда поделитесь своими планами с нами, людьми подготовленными и понимающими, с какими мерзавцами мы имеем дело.

– Так ничего не изменилось, – пожал плечами Григорий, – планы диктуются исходными обстоятельствами, а они всё те же, что во время нашей первой встречи, те же, что я озвучил генералу Потапову, исходя из информации, собранной военным ведомством…

– Простите, не присутствовал, – перебил Распутина Вандам.

– Речь шла о всеподданнейшем докладе генералов-квартирмейстеров, представленном в начале тысяча девятьсот шестнадцатого года, где говорится о неизбежности социальных потрясений, если немедленно не национализировать железные дороги, оборонную промышленность, банки, не положить конец воровству Земгора, и о необходимости скорейшего выхода из войны под любым благовидным предлогом.

– Слышал, но даже не надеялся, что государь пойдёт на столь радикальные перемены…

– Это суверенное право суверена, простите за каламбур. Я говорил Потапову, что игнорирование обстоятельств не изменяет их, но здорово влияет на последствия…

– Прикажете самовольно взять на себя функции государственного управления? – криво улыбнулся Вандам. – Боюсь, что даже будучи облечёнными правительственными полномочиями, мы вряд ли остановим сход лавины.

– Лавину не остановить, – согласился Распутин, – но слегка подредактировать направление её движения вполне можем. Вот смотрите, как выглядит структура заговора…

Распутин положил перед собой чистый лист бумаги и взял в руки карандаш.

– Из Петрограда вся картина не видна. Кажется, что разные люди совершенно случайно испытывают одни и те же чувства, говорят похожие слова, оказываются в нужное время в нужном месте. Не только зрители, но даже присутствующие на сцене актёры не догадываются, что получают инструкции из одного центра. Это становится видно только после получения конфиденциальной финансовой информации – кто, кому, когда и сколько платил.

– Именно за этим вы ездили в Стокгольм?

– И за этим тоже. В результате анализа денежного и вексельного оборота удалось выявить три пересекающиеся инициативные группы, каждая из которых ориентирована на выполнение отдельной задачи, но в совокупности они создадут необходимые и достаточные условия для государственного переворота…

Распутин нарисовал три пересекающихся круга. В первом размашисто вывел слово «хлеб». Задумавшись, перечеркнул написанное, исправив на «голод».

– Вот это, – ткнул он в слово со зловещим для России значением, – главный таран и основное топливо предстоящих беспорядков. Установленная Особым совещанием по продовольствию в тысяча девятьсот пятнадцатом году суточная норма подвоза и потребления Петрограда составляла сто двадцать вагонов зерна, муки и пятьдесят вагонов фуражных хлебов, исходя из загрузки одного вагона одной тысячей пудов. Однако зимой тысяча девятьсот шестнадцатого года в город поставлялось всего семьдесят четыре вагона продовольственных хлебов и тридцать два вагона фуража, что привело к появлению хвостов. В декабре тысяча девятьсот семнадцатого года поставки сократились до сорока восьми вагонов. А сейчас, в январе тысяча девятьсот семнадцатого года, – Распутин нарисовал и обвёл цифру 20, – суточная норма потребления Петрограда обеспечивается всего на одну шестую[130]. Ситуация премерзкая. В феврале Петроград гарантированно останется без хлеба, его не успеют довезти, перемолоть, испечь, даже если всё осознать, найти ресурсы и начать исправлять ситуацию немедленно.

– Господи! Это же катастрофа… Голодные бунты, – прошептал побелевшими губами Непенин. – Алексей Ефимович, вы что-нибудь знали об этом?

– На совещании генерал-квартирмейстеров не раз поднимался вопрос о неудовлетворительном ходе хлебозаготовок, – нахмурился Вандам, – но, что греха таить, такие конкретные, убийственные цифры я не припомню. Может быть, потому, что продовольственная проблема не сегодня родилась. Она вороном вьётся над всеми крупными городами – против довоенных времён цены на продукты взлетели в два-три раза, невзирая на частные меры отдельных губернаторов запретить вывоз хлеба из губерний, ввести твёрдые цены или госзакупки.

– Всё верно, всё правильно, – вздохнул Распутин, – проблема давняя, глаз замылился. Россию варят на медленном огне, как ту лягушку из притчи. А потом, через газеты, выдают на широкую публику убойную статистику. Вот извольте, «Московский листок» от 3 января 1917 года.

Небезынтересно будет привести маленькую сравнительную таблицу цен на наиболее необходимые предметы в 1915 году и в начале 1917 года. Грибы с 1 р. 60 к. за фунт вздорожали до 5 р. 20 к., масло подсолнечное с 5 р. до 10 р., сахар с 15 к. до 28 к., масло русское топлёное с 60 к. до 3 р. 40 к., масло сливочное с 70 к. до 3 р. 40 к., молоко с 9 к. за бутылку до 30 к., говядина русская с 27 к. до 75 к., колбаса с 22 к. до 1 р. 20 к. и т. д. всё в том же чудовищном проценте. Где предел этому безудержному вздорожанию? К сожалению, мы не видим предела.

– Так вот, если вы поднимете другие газеты за первую неделю января, обнаружите аналогичные статьи практически во всех столичных изданиях. Удивительная согласованность, не находите? И заметьте, ни слова лжи! Всё чистая правда! И вопрос поставлен справедливо – «Доколе?»

Непенин выхватил из рук Распутина вырезку и впился глазами в текст, шевеля губами вслед прочитанному. Григорий озаглавил ещё один кружок, написав крупными буквами «ПАНИКА».

– Давайте постараемся быть объективными… – Вандам побледнел и отчаянно теребил серебряный портсигар, но выражение лица оставалось спокойным и даже каким-то отстранённым. – Осенью тысяча девятьсот шестнадцатого года с треском провалилась продовольственная развёрстка, предпринятая министерством земледелия. С мест сообщали, что нет топлива для помола хлеба, отсутствуют хлебные мешки. Развал железнодорожного движения препятствует транспортировке зерна. Взроптало крестьянство. Среди селян царит убеждение, что чем больше задерживать у себя хлеб, тем больше правительство будет увеличивать твёрдые цены, а земским начальникам не нужно верить, ибо они лишь обманывают народ…

– Да, всё это так, – перебил генерала Распутин, – но хлеб-то есть! Вон газеты пишут, что в Воронеже скопилось пять с половиной миллионов пудов зерна, но кто-то не позволил его вывезти: отсутствовали вагоны и уголь для паровозов. Более того, зерно невозможно было даже отправить на просушку и помол, а мельницам не хватало топлива. В итоге зерно гниёт. И это лишь в одной губернии!

– Объективные причины, – не сдавался Вандам, – транспортный кризис.

– У каждой катастрофы есть фамилия и должность, – отрезал Распутин. – У данного кризиса есть имя – Юрий Владимирович Ломоносов, и служит он товарищем министра путей сообщения. Самой удивительной находкой в Стокгольме для меня оказалось множество счетов за «пустые перевозки», начавшиеся с октября тысяча девятьсот шестнадцатого.

– Как это «пустые»? – удивился Вандам.

– С санкции Ломоносова огромное количество подвижного состава, практически весь свободный парк, арендуется Земгором и различными коммерческими организациями, связанными с Терещенко, Гучковым, Родзянко, но реально ничего не перевозит. Порожняк идёт до Каспия и Владивостока, возвращаясь таким же обратно. В то же самое время города и фронт задыхаются от нехватки вагонов и паровозов. Эти же вышеперечисленные люди постоянно выступают с обвинениями властей в бездействии, прекрасно осознавая, что первой акцией станет немедленный арест и возможный расстрел их самих. Паника – неотъемлемая часть организации беспорядков, и думская оппозиция, рука об руку с Земгором, раздувает её, как может. Естественно, не бесплатно.

– Похоже на правду. – Вандам наконец закурил, окутался синим дымом, как паровоз на полустанке, закашлялся и сквозь кашель вдохнул. – В начале января Охранное отделение нервно констатировало, что настроения в столице тревожные. Не спрашивайте как, но в середине месяца мне удалось почитать доклад[131], в котором доподлинно сообщалось, что рост дороговизны и неудачи правительственных мероприятий по борьбе с исчезновением продуктов вызвали перед Рождеством резкую волну недовольства. Население на улицах, в трамваях, в театрах, магазинах в недопустимом, резком тоне открыто ругает все правительственные мероприятия. Недовольство принимает массовый характер, но руководство страны бездействует.

– Мой старый друг, саратовский губернатор Сергей Дмитриевич Тверской, в частном письме высказывал те же тревоги, – поделился Непенин, закуривая вслед за Вандамом. – «Что делается? – писал он. – Точно после тысяча девятьсот пятого года не прошло одиннадцать лет. Те же персонажи, те же слова, с одной стороны, и тот же паралич власти. На местах опять земцы-дворяне ударились в политику. Опять звонкие резолюции о ненавистном правительстве и так далее. Ну а дальше что? Дальше опять скажет слово мужичок или, вернее, сделает дело мужичок. Настроение прескверное»[132]. Настроение общества повышенное, и огромное большинство его настроено против правительства, чего никто и не скрывает. Осуждают новый принятый правительством курс, говорят, что это поворот назад, но, что было возможно раньше, теперь неприемлемо[133].

– И всё-таки, – продолжил Вандам с таким же, будто из мрамора выточенным лицом. Лишь кончики пальцев, держащие папиросу, слегка дрожали. – При всём драматизме момента пока не прослеживается прямого влияния заговорщиков на рост недовольства и глухой ропот в народе. В январских донесениях охранки отмечалось, что женщины, матери семей, изнурённые бесконечным стоянием в хвостах у лавок, исстрадавшиеся при виде своих полуголодных и больных детей, пожалуй, сейчас гораздо ближе к революции, чем господа Милюковы и Родзянко и, бесспорно, гораздо опаснее, так как представляют собой склад горючего материала, для которого достаточно одной искры, чтобы вспыхнул пожар.

– В том и проявляется всё скотство наших вельможных карбонариев, что им не требуется лично ни на кого влиять, – не согласился с генералом Распутин. – Они создают критические обстоятельства, правоцируют недовольство, приближают его, предполагая, что смогут управлять поставленной на дыбы народной массой.

– А вы, стало быть, считаете, что у них не получится?

– Нет, конечно! – уверенно ответил Григорий. – «Узок их круг, страшно далеки они от народа». Но самое страшное, что все эти родзянки, милюковы и гучковы, при всей их кипучей энергии разрушения, абсолютно несамостоятельны, живут в выдуманном «нашими западными партнёрами» мире с убеждением, что можно совершить революцию, не выпуская из рук бокал шампанского. Их сметут, может, и не сразу, но обязательно. Они никогда не были и не будут своими среди тех, кого подталкивают к бунту.

– Григорий Ефимович обожает говорить загадками, – ехидно произнёс Непенин, с интересом разглядывая полученный трилистник. – Не хотите ли сказать, что казнокрадство и мздоимство тоже финансируется из-за рубежа?

– Этого добра у нас своего хватает, Адриан Иванович… – Распутин обломал карандаш и не спеша принялся его затачивать, достав перочинный ножик. – А вот необходимость демонстрировать, выставлять напоказ дурно пахнущее богатство транслируется и активно подогревается из-за границы. Отечественным казнокрадам и мошенникам западные явно и тайно намекают, что надо делать, как выглядеть, чтобы быть «своим» в их кругу. Несмотря на резкий рост цен, в петроградских магазинах моды, у ювелиров и меховщиков – бум продаж шёлка, жемчуга, бриллиантов, мехов. То же самое наблюдается в ресторанах. Две трети счетов выписывается на имена поставщиков в действующую армию. Все рестораны забиты интендантами. У Фаберже заказов больше, чем в два предвоенных года. Украденное не скрывается. Им гордятся, выставляют напоказ! И сразу попадают в заложники…

– При всём уважении, вы всё-таки не совсем справедливы. – Вандам возражал чисто из вредности, из поддержания генеральского статуса, ибо не мог стерпеть, чтобы простой мужик владел искусством аналитики лучше, чем он. – Не все интенданты – грабители, и Земгор делает много полезного. Я своими глазами видел доверху гружённые вагоны с их маркировкой, отправляющиеся на фронт.

– Ящики! – усмехнулся Распутин.

– Не понял, – удивился Вандам.

– Вы видели ящики с маркировкой Земгора, – охотно пояснил Григорий. – Эти ловкачи вместо заводов во исполнение военных подрядов построили фабрику по производству тары и договорились с производителями упаковывать в неё продукцию. Производителям выгодно: тара им поставляется бесплатно. На ящиках крупными буквами – маркировка Земгора. В результате создалось впечатление, что практически все фронтовые поставки осуществляет спаситель Земгор. А он просто упаковывал и перепродавал.

– Ловко, ничего не скажешь! – покачал головой Непенин.

– Итак, мы подошли к главному. – Распутин заточил карандаш и придвинул ближе листок. – Западные, в основном американские банки финансируют рост недовольства среди населения, сеют панику в средствах массовой информации, покрывают и поощряют коррупцию, стимулируя вывоз награбленного, предоставляя целый набор конфиденциальных банковских услуг, и одновременно подставляют своих протеже под народный гнев как демонстративных гедонистов-расточителей…

– И всё-таки последнее не могу взять в толк, – покачал головой Непенин.

Распутин стал закипать от нежелания собеседников понимать очевидное.

– На первом этапе нарочитый шик и лоск «хозяев жизни» является дополнительным раздражителем для простых людей, помогает сподвигнуть их на бунт, а на втором, если бунт удастся, точечная ликвидация элитариев автоматически делает банкиров собственниками хранимых ценностей. Впрочем, у них есть тысяча и один способ экспроприации экспроприаторов.

– Вы сказали, что переходите к главному…

– Да, конечно! – Внутри третьего массивного круга Распутин написал слово «террор». – С самого начала войны на территории России английская и французская разведки исподволь готовят, вооружают, идеологически обрабатывают группы боевиков, задачей которых является работа «из-за спины бунтующего народа», вооружённые провокации, физическая ликвидация всех, кто пытается навести порядок и препятствовать сползанию страны в анархию. Группы боевиков строго специализированы. Одни должны, затесавшись в толпу, стрелять в полицейских, другие – в облачении полиции – палить по народу. Есть группы, в обязанности которых входит нарушение линий связи, захват узловых станций, блокирование воинских частей. Самые опасные – группы индивидуального террора. В их задачу входит физическая ликвидация наиболее значимых лиц российского государства.

– Государя? – с ужасом полушёпотом спросил Непенин. – Простите, если задену ваши верноподданические чувства, но император сегодня, к глубокому прискорбию, не является наиболее значимым лицом. Я говорю про офицеров и чиновников, способных прекратить беспорядки и остановить анархию, про инженеров и учёных, организаторов производств, про всех, чьими усилиями государство прирастает, становясь сильным и независимым.

Распутин развернул к собеседникам листок с нарисованным трилистником.

– Не имея возможности объять необъятное, свою задачу вижу в нейтрализации именно третьей, террористической группы. На сегодня она насчитывает порядка двух тысяч активных штыков, но, как любой воинский коллектив, зависит от ключевых персон и связей. Мне частично удалось их выявить в Стокгольме, а частично даже разгромить.

– Да, Григорий Ефимович, информация о неожиданной скоропостижной самоликвидации группы Ганецкого дошла и до наших пенатов, – впервые за всё время разговора улыбнулся Вандам. – Значит, главной и единственной вашей задачей на ближайшее время будет ликвидация ликвидаторов?

– Главной, но не единственной, – покачал головой Распутин. – Мы при всём желании не сможем предотвратить предстоящие беспорядки, но чуть-чуть подправить направление движения революционных масс постараемся… Не менее важной задачей считаю создание условий, при которых продолжение войны станет нелогичным и противоестественным занятием. Но нам для этого необходим хоть какой-то «фидбэк» от вашего германского визави полковника Николаи.

* * *

Поредевшая делегация Генерального штаба Германии под командованием капитана Кейтеля с самого утра была в сборе. Ждали только полковника Николаи, задержавшегося в посольстве. Офицеры слонялись по тесному холлу гостиницы, в сотый раз пили кофе и скучали. Унылая зимняя Швеция навевала тоску. Совершенно неожиданные потери личного состава вгоняли в депрессию. Всем хотелось домой, а дальше – хоть в тыл, хоть на фронт, где враг находится строго в определённом направлении, не прячется под партикулярным платьем и не наносит удары исподтишка…

– Господин капитан! – отвлёк Кейтеля от мрачных раздумий голос курьера из посольства. – Господин полковник просил передать лично вам это письмо и предупредить, чтобы отправлялись без него. Он вынужден задержаться.

– Хорошо.

Кейтель нехотя принял пухлый конверт и одним движением руки подал команду на выдвижение. Люди зашевелились, разбирая баулы и чемоданы.

– Ну, что ещё придумал наш блистательный Вальтер? – задал ожидаемый вопрос стоящий рядом Дёниц.

– Ничего необычного, – пряча пакет в карман, отмахнулся Кейтель, – Николаи, как опытный царедворец, предоставил нам право принести в Берлин дурную весть. Сам же наверняка явится, когда сможет сообщить о какой-нибудь оглушительной победе…

* * *

– Ты всё сделал, как я тебя просил, Дитрих? – Николаи стоял, не мигая, около узенького окошка и смотрел на позёмку, заносившую чёрные камни шведского побережья Балтики. – Убедился, что они сели на поезд и уехали?

– Яволь, – бодро доложил ординарец, преданно пожирая глазами начальство, – отбыли вечерним рейсом. Вся группа.

– Это хорошо, – безразлично-бесцветным голосом произнёс Николаи, – тогда и нам пора. Паром в Россию отправляется через два часа. Твои документы на столе, ознакомься с ними, выучи свою временную фамилию, чтобы не выглядеть по-дурацки на границе. Ты ведь никогда не был в Петербурге? Это красивый город. Тебе понравится…