Глава 17 · Точки над «И»

В январе темнеет быстро. В Сестрорецке весь день снежило, сугробы намело под крышу – ни проехать, ни пройти. Железнодорожные бригады из сил выбивались, расчищая пути, но поезда всё равно задерживались. Замёрзшие извозчики, укрыв попонами лошадок, согревались чем бог послал, и прилегающую к вокзалу территорию оглашали их пьяные крики.

К закату электрические лампочки на входе и в холле санатория над эффектной вывеской про нервных и выздоравливающих несколько раз моргнули, словно простуженно чихнув, и окончательно погасли. Старые добрые свечи на массивных канделябрах, заменившие привычное электрическое освещение, высвечивали своим колеблющимся пламенем лишь часть интерьера, оставляя простор фантазии, создавая идеальные условия для неспешной беседы под грог или коньяк. Сухой закон, введённый в Российской империи, никогда не был особо строг, а в январе 1917-го и вовсе превратился в необязательную формальность.

– Удивительное дело, Алексей Ефимович, – Распутин перекатывал по бокалу янтарный напиток, ставший «Армянским» в советское время, а в дореволюционное носивший всемирно известную марку «Шустовский», – везде говорят и пишут, что цивилизация идёт по пути накопления технологий, и в то же время мы постоянно видим вокруг себя их утрату. Сколько былинных летописей повествуют про медовые напитки, приводившие в детский восторг гостей Древней Руси. И где они? Нет и в помине. Вот так и этот дивный «Шустовский» через полвека выродится в какое-то жалкое подобие, потеряв свой исконный вкус и даже наименование…

– Откуда вы знаете, что будет через полвека? – Лица Вандама, утонувшего в кресле, видно не было, и только рука с бокалом высилась на подлокотнике.

– Назовите это провидением, прорицанием, ещё как-нибудь, но ведь насчёт стоялых медов я прав?

– Прав. Мы действительно на пути к техническому прогрессу что-то теряем. Вполне возможно и то, о чём потом будем горько жалеть. Но разве бывает по-другому? Чтобы что-то обрести, надо чем-то пожертвовать.

– Не знаю. Было бы неплохо, переселяясь в города, не разучиться распознавать птиц по щебету, а взглянув на траву и грибы, уметь отделять съедобные от ядовитых… Технологическая цивилизация – тонкая плёнка, нарушить её целостность проще простого. А что после? Представляете себе современный город без отопления, воды, электричества?

– Картинка фантасмагорическая!

– У неё даже название есть – постапокалипсис…

– Из разговора с вами у меня складывается ощущение, что вы – пришелец из мира, где уже произошёл Армагеддон, и всеми силами пытаетесь предупредить его на этом свете.

– А для этого разве обязательно быть пришельцем? Вот вы, Алексей Ефимович, давным-давно написали: «Хуже вражды с британцами может быть только дружба с ними». Антанты тогда не было и в помине, а ваши слова подтверждаются ежедневно по прошествии десяти лет… Вы тоже пришелец?

– Нет, я просто очень хорошо изучил британцев во время англо-бурской войны…

– Вот вы и ответили на свой вопрос…

– Вам пора воскреснуть при дворе, – сменил тему Вандам и приподнялся в кресле, упираясь взглядом в Распутина. – Ваше инкогнито раскрыто, дальнейшее промедление породит ненужные слухи. К тому же…

– Вы хотите, чтобы я рассказал самодержцу всё, что узнал в Швеции?

– Это будет правильно…

– Правильно, но бесполезно, – пробормотал Распутин.

– Что, простите?

– Возможно, вы правы, но сначала хотелось бы закончить здесь. И без вашей помощи мне не справиться.

– Чем могу служить?

– Прошу вас во время моей речи внимательно следить за реакцией собравшихся. Из всех присутствующих надо выделить тех, кто относится к моим словам с наибольшим доверием, а ещё лучше – с восторгом и энтузиазмом. Потом сравним результаты наших наблюдений и сделаем выводы.

– Желаете сформировать собственную гвардию?

– Нет, но что-то личное в этом, безусловно, есть. Мне нужны те, кто верит, а не соглашается. Улавливаете разницу?

– Конечно. Хотя общий смысл вашей задумки от меня ускользает. Впрочем, это не так уж и важно…

* * *

Собрание в импровизированном офицерском клубе началось ближе к полуночи.

– Когда мы утром встретились, я увидел людей, обиженных незаслуженной отставкой и мечтающих восстановить справедливость, – начал Распутин.

Мгновенно смолкли смешки, гудёж и скрип стульев.

– Возможно, вам казалось, что всё дело в конкретном чиновнике-штабисте. Стоит только правильно на него воздействовать, и всё можно будет исправить. Вслед за рассказом о предательстве, сановниках и военачальниках, участвующих в заговоре, к обиде присоединилось отчаяние. Оказалось, что тыловая сволочь не одна! Имя ей – легион! «Как можно кому-то верить, если верить никому нельзя? Что делать, когда вокруг Содом и Гоморра?» – читал я немой вопрос в ваших глазах. Сейчас постараюсь на него ответить. Но беседа получится долгой…

Зима располагает к длинным разговорам про жизнь. А тут ещё ночь, метель за окном и люди, привыкшие к артобстрелам и свисту пуль, но весьма далёкие от политических перипетий. «Если вы не интересуетесь политикой, это ещё не означает, что политика не интересуется вами». Цитата, которую почему-то любят приписывать Бисмарку, на самом деле принадлежит известному проходимцу, афинянину Периклу. Французский писатель Монталамбер чуть позже уточнил: «Вы можете не заниматься политикой, всё равно политика занимается вами». Иначе говоря, «куда ж вы денетесь»!

Офицеры, оценив это, пришли в клуб послушать, подумать или просто выпить, чтобы заглушить тревогу, вполне понятную живущим на вулкане и ожидающим его пробуждения. Они сидели тихо, внимали прилежно, а Распутин неторопливо продолжал:

– Каждый из вас существует одновременно в двух мало пересекающихся мирах. Как обычные штатские вы прогуливаетесь под ручку с дамами по бульварам и набережным, общаетесь с детьми и друзьями, ничем не отличаясь от простых людей, если бы не военная форма и выправка. Однако есть нечто скрытое от посторонних глаз. Оно начинается во владениях бога войны Марса с окончанием мирной жизни. В этом царстве всё по-другому, даже время то еле ползёт, невыносимо растягивая секунды, то сжимает их невидимым прессом до зубовного скрежета…

Не буду долго перечислять, что хорошо известно каждому фронтовику. Выделю главное отличие военной профессии от мирной. Армия – это люди, готовые по приказу умереть. Никакая другая служба не требует такого самоотречения, а военная прямо обязывает. Причём умирать полагается молодцевато, с удалью. Павшим – памятники с гордыми эпитафиями, выжившим – ордена, почёт, женское восхищение и уважение общества… Так выглядит гражданский консенсус. В идеале.

Но иногда механизм ломается, и тогда военных, честно выполняющих свой солдатский долг, вдруг начинают презирать и ненавидеть… В великосветских салонах, университетских аудиториях, один за другим, как кролики из цилиндра фокусника, появляются люди с внимательным, приветливым взглядом, говорящие и пишущие на прекрасном русском языке, логично мыслящие и умело дискутирующие… «Как мне стыдно за наших военных! – говорят они, морща нос и небрежно оттопыривая мизинец. – Какие они грубые, невоспитанные, жестокие, в отличие от…»

Эти «светлоликие» могут быть правыми и левыми, монархистами и социалистами, но все объединены одной мечтой о светлом будущем, в котором не существует России. В самых радужных планах этих образованных интеллигентов нет места взрастившему их Отечеству. Именно из их числа рекрутируются предатели, заговорщики, агенты иностранных разведок и уполномоченные наднациональной закулисы. Для них русская армия – нож у горла. Они вечные и кровные враги защитников Родины.

– А почему вечные?

– Потому что не вчера на свет родились. Эти «цивилизованные прогрессисты» ещё во время Крымской войны в тысяча восемьсот пятьдесят третьем писали пасквили о русской армии в «Колокол» Герцену и приходили поглазеть на берег Финского залива, как британские корабли обстреливают Кронштадт, шумно радуясь каждому удачному попаданию. Позже, во время Русско-японской, в тысяча девятьсот пятом, слали письма японскому императору, поздравляя его с победой при Цусиме и взятием Порт-Артура.

– А сегодня они посылают поздравления Вильгельму?

– Есть честно призывающие всемерно содействовать поражению России. Но гораздо опаснее те, кто ратует за войну до победного конца, исподволь готовя полное разложение и уничтожение Отечества. Я не буду сейчас митинговать на эту тему. Вот проект приказа номер один. Он будет оглашён заговорщиками в случае удачного государственного переворота. Прочитайте внимательно, не торопясь, а потом продолжим…

– Что случилось, Алексей Ефимович? – прошептал Распутин, выйдя за двери с Вандамом. – Почему вы так отчаянно жестикулировали?

– Вы мне говорили о том, что вам нужно из толпы выделить ваших поклонников, но, как мне кажется, совершенно забыли про тех, кто может прямо завтра отправиться с полученной информацией в охранку. А такие, думаю, в зале тоже есть.

– Благодарю за трогательную заботу о моей персоне, – искренне улыбнулся Григорий встревоженному генералу, – но шила в мешке не утаишь, и глупо шифроваться, забираясь на трибуну. Не беспокойтесь. Ничего принципиально нового жандармское отделение не узнает, а репрессии разворачивать, боюсь, уже будет некогда. Прорвёмся…

Распутин с Вандамом недолго отсутствовали в импровизированном офицерском клубе, а по возвращении обнаружили не сонную обстановку вечернего собрания, а бурлящий котёл страстей в процессе перехода от убеждения к рукоприкладству.

– Да мне плевать на форму обращения. Лишь бы оно было уважительным! – горячо убеждал Балахович раскрасневшегося фон дер Лауница. – Что вас так коробит, господин поручик?

– Меня не коробит, как вы изволили выразиться, обращение, – пыхтел потомственный остзейский барон, – меня задевает и ранит смерть вековых устоев!

– Каких «вековых», поручик? Я вас умоляю! – втолковывал барону шляхтич. – Нынешнему титулованию две сотни лет, а русской армии – больше тысячи…

– Господин поручик, вы на войне часто придерживались сих строгих традиций? – философски размышлял Ставский. – Команду «отставить титулование» на фронте я слышал гораздо чаще повеления его придерживаться. А все эти торопливо произносимые «вашбродь» только коверкают первоначальный смысл слов и обесценивают защищаемые вами традиции.

– Превращать боевую работу в митинг недопустимо, – горячился обычно спокойный и рассудительный Грибель, – согласовывать оперативные планы с солдатскими комитетами – бред больного воображения…

– Так, может, они не для этого создаются, – пожал плечами Зуев.

– А для чего, позвольте осведомиться? За каптёрщиками следить? Портянки пересчитывать?

– Кстати, было бы неплохо, – хмыкнул Надольский. – Ротная кладовка – место, где бесследно исчезает множество полезных вещей…

– Господа офицеры! Разрешите принять участие в дискуссии, – зычно прогудел Вандам.

Собрание почтительно затихло.

– Григорий Ефимыч, что вы ещё хотели сказать? – обратился генерал к Распутину.

– Проект приказа номер один, – благодарно кивнув, произнёс Григорий, – это восхитительный образец решения вопроса борьбы с клопами путём сожжения всего здания. В российской армии есть объективные и серьёзные проблемы. Но рушить принцип единоначалия, на который опирается любая армия – значит ломать ей хребет, превращая огромную массу вооружённых людей в неуправляемую толпу. Финал будет предсказуем – обвальное падение дисциплины и боеспособности, а затем постепенный развал всей армии…

Собрание загудело, как пчелиный рой на излёте.

– Но и проигнорировать его невозможно, – вздохнул Григорий.

– Это ещё почему? – искренне удивился подобравшийся вплотную к Распутину Зуев.

– Проект приказа – дерьмо, но сам факт его появления говорит о реальных, а не выдуманных проблемах, заваривших крутую революционную кашу. Страна закипела не просто так. Вы сами прекрасно знаете…

– Григорий Ефимыч, не томите, – просительно растягивая слова, произнёс Грибель, – про что такое ужасное нам известно? Окопных жалоб у каждого из нас с три короба. Вы про какую из них?

– Я бы отметил ту, что начинается не в кабинетах вороватых интендантов, а гораздо раньше. Например, солдату на словах внушают мысли о высоком звании воина, а на оградах парков, скверов и при входе на гуляния он может прочесть «Собак не водить», а рядом – «Нижним чинам вход воспрещается».

– Так было всегда, – пожал плечами фон дер Лауниц.

– Да, – протянул Грибель, – имеет место… Я даже как-то не придавал этому значения… Эка ловко вы подметили, Григорий Ефимович…

– Это не я, поручик, – вздохнул Распутин, – а генерал Антон Иванович Деникин.

– Знаем такого, – кивнул Ставский. – Дважды герой Луцка…

– Про возмутительно-пренебрежительное отношение к нижним чинам понятно, – придвинулся ещё ближе Зуев, – и все фронтовики, думаю, согласны. Сорвать эти гнусные вывески недолго. Запретить рукоприкладство. Это всё?

– Нет, конечно. Рукоприкладство отменить недолго… Достаточно разрешить нижним чинам в ответ «давать сдачу». Нет-нет, не принимайте всерьёз, – улыбнулся Григорий, – это у меня такой своеобразный юмор. А как отменить индустриальную отсталость? Каждый, кто воевал, помнит, как осенью тысяча девятьсот четырнадцатого закончились снаряды, зимой уже не хватало патронов, и даже наши знаменитые мосинские винтовки пришлось заказывать за границей – не хватало заводских мощностей.

– Снарядный голод случился не только в тысяча девятьсот четырнадцатом, он нас донимал и в тысяча девятьсот пятнадцатом, и даже в тысяча девятьсот шестнадцатом, – кивнул Ставский, закуривая.

– Тоже не проблема, – пожал плечами Зуев, – настроить заводов, поставить станки…

– А кто будет на них работать? – повернулся к подпоручику Распутин. – Лапотное, неграмотное крестьянство, не знающее, с какой стороны к заготовке подойти? Завод не коровник. Россия – сельская страна, да к тому же девять из десяти земледельческих домов живут натуральным хозяйством… В двадцатом столетии – натуральное хозяйство! Вы себе это представляете? Каменный век! У нас нет квалифицированной рабочей силы, зато есть сто миллионов экономически пассивных, но очень политически воинственных селян.

– Что же нашего мужика сделало таким задиристым? – усмехнулся фон дер Лауниц. – Неужто оскорбительные таблички у бельведеров?

– В первую очередь – риск быть убитым на войне, смысл и цель которой крестьянин не понимает, – ответил Распутин. – Усугубляет его раздражение нерешённый вопрос о земле, разорительные выкупные платежи и недоимки, долги и подати, вгоняющие землепашцев в нищету. Не случись война, это недовольство ещё долго подспудно тлело бы под личиной благообразности, но сейчас всё готово выплеснуться наружу. Зреет бунт. Высокородные карбонарии надеются его оседлать, зарубежные, им в противовес, – организовать взрыв максимально возможной мощности, чтобы разнесло всё вокруг к чертям свинячьим.

– То, что на селе беда, в штабах известно давно, – пыхнул дымом Вандам, – от недокорма рекрутируются доходяги с недостаточным ростом и весом, половина из них впервые пробуют мясо в армии. И земля для крестьян – вопрос наболевший. Спрашивают с надеждой: «Правда ли, что за службу надел полагается и списание недоимок?»

– Да, – кивнул Распутин, – первый, кто поднимет лозунг «Земля – крестьянам!», получит в деревне сто двадцать миллионов преданных сторонников…

– …Не имеющих ни малейшей возможности влиять на государственные решения!

– Не имевших. Правильно говорить в прошедшем времени! Они были бесправны, пока им не дали в руки оружие и не послали умирать за чужие амбиции. «Винтовка рождает власть», и вооружённые крестьяне готовы этой оказией воспользоваться. Не хватает самой малости, незначительного толчка… И начнётся чёрный передел…

– Двенадцать миллионов вчерашних крестьян в окопах и казармах, – задумчиво крутя портсигар, добавил Вандам, – злых, считающих себя обманутыми… Это серьёзный политический фактор.

– Решающий, – согласился Распутин. – Вопрос состоит в том, кто и куда поведёт их за собой.

– Метите на место Стеньки Разина?

– У нас без меня Разиных и Пугачёвых пруд пруди. В одной только Государственной думе не менее сотни…

– Уф-ф, у меня уже голова кругом идёт! – схватился за виски младший Пунин. – Казнокрады, предатели, карбонарии, оскорблённые нижние чины, непостроенные заводы, мужички вострые с вилами наперевес… Как это всё в кучку собрать?

– Сложно, но необходимо, чтобы не заплутать в трёх революционных соснах. Давайте ещё раз пробежимся по тезисам… Случилось так, что к началу тысяча девятьсот семнадцатого года в богоспасаемом Отечестве накопились воз и маленькая тележка доморощенных проблем, порождённых собственной глупостью, косностью и ленью. Во время войны они обострились до невозможности. Вот тут и проявились, слетелись, как мухи на сладкое, отечественные шататели режима и их англосаксонские покровители. Всем одновременно позарез понадобилась революция. Британцам и французам – чтобы не делить с Россией победу над Германией и Австро-Венгрией, американцам – чтобы прибрать к рукам наши полезные ископаемые, а местным карбонариям, по уши опутанным обязательствами перед западными банками, – чтобы не отвечать за собственные коррупционные художества.

– Вряд ли мы вот так, с кондачка, одолеем правила этой карточной игры, – вздохнул Ставский.

– Согласен, – кивнул Зуев. – Нам бы что попроще, командир, – сказал он и глянул на сослуживцев. – Вы же не просто так перед нами распинаетесь? Какой штаб будем штурмовать?

– Цель есть, – согласился Распутин, – предложения тоже. А длинно так говорю, чтобы вы действовали осмысленно, а не за компанию или из чувства уважения. Уж больно враг наш силён и хитёр.

– Неужто сильнее фон Кирхбаха? – улыбнулся Грибель.

– Гораздо, Виктор Фёдорович, – серьёзно ответил Распутин.

– Тем интереснее, – вскинулся поручик, – а то я, честно говоря, застоялся в этой конюшне…

– Да и все остальные тоже… – поддакнул Ставский.

Распутин окинул взглядом собрание. Как и ожидалось, после нескольких пересаживаний ближе стоящие стулья заняли те, с кем он шёл к немецким заставам по льду реки Аа и отбивался от улан на cтарой мызе у Калнциемса. Остальные малознакомые офицеры кучковались небольшими группами по углам зала и какого-то видимого интереса к его личности не проявляли.

«Ну вот и определились! – промелькнула мысль в голове Григория. – И слава богу! Чай, не звезда эстрады. Всеобщая популярность в наших делах противопоказана. Будем работать с обстрелянным и проверенным личным составом».

– Наша диспозиция следующая… – произнёс Распутин.

Офицеры, услышав привычные слова, снова собрались и вытянули шеи, выискивая глазами штабную карту… Не нашли… Впились глазами в докладчика.

– В Петрограде уже начались необратимые процессы, – продолжил он. – Перебои с продовольствием ликвидировать мы не в силах, но указать конкретных виновников и места хранения спрятанного хлеба можем и должны.

– А мы знаем? – недоверчиво спросил Грибель.

– Не сомневайтесь, Виктор Фёдорович. Адреса, явки, фамилии и даже морды лиц спекулянтов будут представлены для ознакомления уже завтра.

– Простите…

– Ничего… Мы также не можем предотвратить массовые беспорядки, но нейтрализуем хотя бы часть ключевых персон, отвечающих за управление толпой, направим её в совершенно неожиданное для мятежников русло.

– А разве толпой можно управлять?

– Стихийный народный гнев такая же сказка, как и молнии, высекаемые путешествующей по небу колесницей Зевса. Этот гнев давно научились исподволь готовить, вовремя подавать и правильно направлять. Толпа только кажется безликой и бестолковой. Внутри находятся профессиональные дрессировщики этого многоголового существа. Мы организуем специальную группу, умеющую выделять из общей массы повелителей народной стихии, извлекать их оттуда и даже при необходимости занимать их место…

– Хотите превратить нас в полицию? – поморщился фон дер Лауниц.

– Хочу как-то донести до вас, молодой человек, – кинул тяжёлый взгляд на барона Распутин, – что современная война – это не только окопы. Вы можете великолепно воевать, держать позиции и даже гнать неприятеля на фронте. Но что вы будете делать, когда рушится тыл и держава за вашей спиной превращается в груду обломков?

– Извините нас и продолжайте, Григорий Ефимович, – тихо произнёс Ставский. – Мы просто должны привыкнуть к совершенно новым обстоятельствам, приспособиться как-то, осознать, что нам до всего есть дело…

– Это вы хорошо сказали, Илларион Михайлович, – ответил Распутин. – Нам до всего есть дело. Если по-другому – проиграем. Сомнут и растопчут. Армия – защитник Отечества, а защищать его приходится по-разному… Я почти закончил. Самая большая работа предстоит по вашему прямому профилю. Мы не сможем предотвратить массовые беспорядки, но сохраним жизнь некоторым ключевым персонам…

– Вы про самодержца и его семью?! – воскликнул Пунин.

Распутин запнулся на полуслове. Как бы ни крутили хвостом историки, но готовность защищать престол и монарха, несмотря на все брожения, сидит в офицерском сословии крепко и будет таковой, пока сам государь не отречётся от престола…

«Словно эскадрон сдал», – вспомнил Григорий слова генерала царской свиты, потрясённого отречением Николая. Олицетворение Отечества с конкретным человеком, будь он царь, генсек или президент, – нечто очень русское. И пока нет полноценной авторитетной замены, тему недееспособности правящего дома лучше не поднимать…

– Этим ответственным делом, подпоручик, займутся другие люди. Вам же уготована не менее важная миссия, от которой будет зависеть ближайшее будущее столицы, а может, и всей России.