Глава 18 · Пять дней спустя. Поезд Сестрорецк – Петроград
Булгаков заворожённо, как в цирке за акробатами, наблюдал за преображением Распутина. Снимая строгий костюм и надевая вместо него просторную шёлковую рубаху, приклеивая лохматую распутинскую бороду, приглаживая длинноволосый парик, Григорий на глазах превращался в «святого старца». За неопрятным внешним видом вместе с привычным обликом исчезал тот загадочный эскулап и лихой командир, с которым доктор познакомился на Северном фронте на берегах реки Аа, в старой мызе у деревни Калнциемс. Изменение было настолько глубоким, что захотелось схватить Распутина за руку, чтобы дорогой образ не исчез и вместо него не появился сибирский хитрован, ловко пролезший к престолу проворачивать свои тёмные делишки, не имеющие никакого отношения к государственным интересам.
– Григорий Ефимович, – произнёс Булгаков, не сдержавшись и тронув Распутина за рукав, – вы определённо чем-то недовольны, но не говорите чем. Что происходит? За эти пять дней из толпы отставников-мизантропов вы сколотили боеспособную азартную рать. Я впервые видел господ офицеров с такой жаждой деятельности и смыслом жизни в глазах. До вашего приезда в Сестрорецке царили меланхолия и депрессия.
Распутин прервал кропотливое прикладывание лохматого парика, обернулся к коллеге и внимательно посмотрел на него, оценивая, стоит ли начинать разговор на эту тему.
– Вот скажите, Михаил Афанасьевич, – решился он, – лично для вас Отечество и самодержавие – одно и то же или эти понятия могут существовать друг без друга?
– Не знаю, не задумывался… – Будущий писатель потёр гладко выскобленный подбородок. – Я, как к утреннему моциону, привык к такому положению вещей и даже не представлял, можно ли его разделить на части…
– Вот именно! – со вздохом кивнул Распутин, вернувшись к своему театральному действу. – Все произносят как заклинание триединую сущность России – православие, самодержавие, народность, не задумываясь, что более половины подданных империи вообще не христиане, в народностях у нас сам чёрт ногу сломит, а самодержавие в режиме бешеного принтера штампует негодную элиту, не способную отвечать на вызовы времени…
– О! Ещё одно английское словечко! – с довольным видом отметил Булгаков, доставая из кармана блокнот и перелистывая странички. – Принтер – это ведь от английского to print – «печатать»? Я за вами неустанно записываю и чувствую себя грибником на заветной этимологической полянке.
– И много насобирали? – неожиданно закашлявшись, спросил Распутин.
– Да с полсотни уже. Уж больно выразительно у вас порой получается. Квест, девайс, фанат, инсайд… Очень удачные находки, я считаю. Когда во время полевых занятий вы давеча изволили назвать Надольского тинейджером и лузером, он даже не понял, а когда в словарик заглянул, уже поздно было обижаться, – засмеялся доктор.
Распутин покачал головой и отвернулся, делая вид, что всецело сосредоточен на гриме. Пять дней интенсивного инструктажа для формирования сплочённой группы антитеррора, натаскивание офицеров по контртеррористической подготовке, наскоро вбиваемые основы работы спецназа в городской застройке измотали его капитально. Иногда Григорий в эмоциональном порыве терял контроль за своей речью, позволяя современным словам из будущего проникать в нынешнее столетие, несказанно удивляя и радуя этим молодёжную офицерскую аудиторию. А Булгаков… Ну поди ж ты… Летописец…
«Надо, конечно, подбирать выражения хотя бы в его присутствии… А то ведь страшно подумать, во что превратится не написанный ещё роман „Мастер и Маргарита“ с обвесом из новояза», – подумал он.
– Беда в том, – произнёс Григорий, – что человеку жизненно необходимо опираться на какую-то конструкцию, облечённую в словесную формулу. Наш мозг не терпит пустоты. И если оттуда вынуть православие, самодержавие и народность, но не вложить ничего другого, в этой голове вырастут причудливые цветы сатанизма. Мы на наших вечерних посиделках детально разобрали пороки существующей общественно-политической конструкции, пришли к согласию о необходимости перемен, выявили и описали червоточины заговорщиков-революционеров… Но я ничего не дал взамен, и что получилось? Нынешние обитатели коридоров власти – хреновые. Заговорщики, рвущиеся на их место, ничем не лучше. Куда ж податься? На чём сердце успокоится?
Распутин закончил наконец возиться с париком и уселся в кресло в купе. Поставив одну руку на колено, второй подперев подбородок, он в своей крестьянской поддёвке превратился в подобие Льва Толстого.
– Знаете, Михаил Афанасьевич, что происходит с человеком, если он не нашёл удовлетворения в существующей политической палитре? Не получив требуемое в настоящем, он почти гарантированно скатывается в прошлое…
– А в этом разве есть что-то плохое? – удивился Булгаков. – У нас пруд пруди проповедников, что по городам хороводы водят, призывая вернуться к естественному образу жизни без городских соблазнов и пороков технологической цивилизации. Они же безобидны, как агнцы…
– Это только так кажется. Первым делом архаика освобождает адептов от регламентирующих поведение человека норм христианской нравственности, навязывает языческие представления мироустройства, порождая совершенно новый голем – языческий национализм. Уход от христианства – это отказ от современного общества, в котором «несть ни эллина, ни иудея», возврат к приоритету родоплеменных связей. Разделение единого человеческого пространства на «богоизбранные» и «рабские» племена создаёт все условия для истребительных войн, превосходящих по жестокости колониальные. В этом, кстати, заключается весь ужасный смысл атеизма – он открывает дорогу к возрождению язычества, за которым на переднем плане олимпийские или древнеславянские боги, а на заднем дворе – жёсткая иерархия племён, чёткое разделение на своих уберменшей и чужих унтерменшей, иначе говоря – недочеловеков. А представляете, доктор, что это за бомба под Россией с её двумя сотнями народностей?
– Уберменши и унтерменши… Вы перешли на немецкий?
– Германия, опоздавшая к колониальному разделу глобуса, первой ринулась осваивать оккультизм. В середине девятнадцатого века немецкие авторы пытались искать истоки своей культуры в древнегерманском мире. Первыми, кстати, это стали практиковать прусские юнкера. Они увлекались рунами, германскими мифами, языческими богами, обращались к почерпнутой из исландских саг идее Средиземья – Mittgart, якобы родины особого «нордического человека», от которого и произошли германские племена. Позднее к прославлению жизнелюбия и языческой связи с природой обратился социалист Ойген Дюринг. Он не по-детски увлёкся солярной символикой и доказывал, что Христос – германский бог солнца, а Дева Мария – прародительница арийцев, славных германских народов… Чувствуете, какой замах?
– Пока нет, не понимаю. Что тут скверного или опасного?
– Вот тебе раз! – с досадой шлёпнул себя по колену Распутин. – Если на земле живут прямые потомки Бога, то кто для них все остальные народы?
– Унтерменши?
– Именно! Даже не рабы, а нелюди, неполноценные существа, желания, мнение, да и вся жизнь которых не имеют значения.
– Хм, – наморщил лоб Булгаков, – но от наших почитателей Перуна и Велеса я не слышал ничего подобного…
– Это пока, Михаил Афанасьевич! Говоря о чем-то новом, добавляйте слово «пока». Немцы всё делают основательно, научно, фундаментально, в том числе и обоснование национального превосходства, поэтому их действия лучше видны, опасность быстрее диагностируется. А у нас всё традиционно скрыто под толстым слоем эмоций. Но знаменатель один. Языческая архаика невозможна без выделения привилегированных племён, без разделения всего мира на своих и чужих, когда свои превозносятся, а чужие третируются. Вспомните древнего Перикла! Его греческая фаланга, «посланцы света», сражалась с «исчадием тьмы» – персами. Сейчас всё может повториться на более высоком технологическом уровне, а значит – с более кровавыми, трагическими последствиями…
– Какой выход?
– Срочно искать адекватную замену формуле «православие, самодержавие, народность», утратившей свою соборную функцию. В России она усложняется тем, что даже среди православных мы имеем два абсолютно чужих друг другу народа. Закрепощение крестьян в конце шестнадцатого века вывело громадное большинство населения России из гражданского состояния, а реформы Петра закрепили это расслоение на уровне культуры. Образовалось два народа: два миллиона относительно европеизированных и привилегированных «граждан» – дворян и купцов, для которых Отечество – вся Россия, и десятки миллионов крепостных крестьян, которые, как сказал Радищев, «в законе мертвы», и государство для них ограничивается вотчиной помещика или наделом сельской общины. Проведя неделю в беседах с нашими бравыми офицерами, я с ужасом увидел пропасть, разделяющую их с крестьянским сословием, и мучительно ищу выход, ту самую формулу, способную склеить их воедино. Ищу, но пока не нахожу…
– Так вот для чего вам понадобилась встреча с этим ссыльным? – улыбнулся Булгаков кончиками губ. – А я голову сломал, за каким лешим вы так настойчиво требовали доставить его из Ачинска.
– А вы откуда знаете? – заметно напрягся Распутин.
– Полноте, Григорий Ефимович, – рассмеялся будущий писатель, довольный произведённым впечатлением, – вам ли не знать, что врачам рассказывают гораздо больше, чем обычным людям. Шучу! У меня в кабинете есть телефон, и Алексей Ефимович изволил говорить в моем присутствии с Петроградом… А что, это секретно?
– Не то чтобы секретно, но не для лишних ушей… Это будет очень важная встреча… Даже важнее, чем в Царском Селе…