Глава 42 · Есть такая профессия…

Тёмное здание разведки на Воскресенской набережной, 28, подслеповато щурилось одиноким освещённым окном на Литейный мост, и было в этом взгляде что-то наивно-беспомощное, как у очень пожилого, немощного человека, бессильно наблюдающего за неумолимо надвигающейся стихией, понимающего, что предотвратить её и укрыться понадёжнее невозможно.

Примерно так же чувствовали себя генералы, молча сидевшие в кабинете Потапова после сеанса синематографа, бьющего рекорды популярности за прошедшие сутки после отречения Николая II. Полсотни передвижных проекторов, разбросанных по всей столице, от заката до рассвета крутили короткие фильмы, ярко рассказывая про шашни политического закулисья, закончившиеся падением династии. Публике, охочей до сплетен про гламурные похождения и семейные скандалы элиты, предложили заглянуть в святая святых – кошельки небожителей, узнать много нового про их содержимое. Народ впечатлился.

Интимные финансовые подробности жизни царского окружения, военного начальства, оппозиционного купечества, прочих обитателей светских салонов и клубов причудливо сплетались с интересами британских и американских банков, иностранных разведок и промышленников, превращаясь в горы денег для всех перечисленных лиц и горы трупов – для Отечества.

Абсолютный медийный эффект и пропагандистский успех нового, необычного способа доведения информации до глаз и ушей населения привёл к всплеску народного энтузиазма. Толпы быстро растекались по городу громить особняки и квартиры «героев» киногазеты. Горячее желание «пустить петуха под стреху» христопродавцев периодически натыкалось на оперативно растянутые вдоль фасадов транспаранты «Конфисковано в пользу революции», «Здесь будет школа для детей малоимущих», «Здесь будет рабочий клуб» и усиленные солдатско-пролетарские посты. Там, где их не было, высаживали стёкла, взламывали двери, и над ночным Петроградом разгоралось зарево пожаров. Полностью предотвратить погромы и мародёрство не удалось.

– Какой бы плакат повесить на Зимний дворец, чтобы спасти от трофейщиков? – всматриваясь в темноту, нарушил молчание помощник начальника штаба Верховного главнокомандующего генерал Клембовский.

– «Владельцы Отечества в опасности», – зло пошутил Потапов.

– Вполне соответствует историческому моменту… – Клембовский, поддавшись чёрной меланхолии, не принял шутку. – Посмотрите, как всё любопытно случилось. Наши неистовые сотрясатели основ столько лет с думских трибун и университетских кафедр призывали «не оставить камня на камне» и «снести до основания». Глядя с благоговением на Францию и Британию, писали поздравительные письма микадо во время Русско-японской войны. Первыми нацепили красные банты в феврале. Вышли на улицу, слившись в едином порыве с простым народом… Приветствовали и соответствовали.

Но вдруг оказалось, что возвращаться им некуда. Дума распущена, университеты закрыты, дома разграблены, прислуга сама пустила в дом «вострых» мужичков, ибо настало их время. И ведь никто, ни один человек среди наших интеллигентных вольтерианцев не смог предугадать, что во время революции его личный мирок никогда больше не будет прежним, с услужливой гувернанткой и предупредительным лакеем. Они думали, что рушат чужой мир, а оказалось – разносят по кирпичику собственный.

– Мне почему-то их не жаль, – произнёс генерал Едрихин, сменивший французский псевдоним «Вандам» на свою исконную фамилию. – Глядя на современных демократов, проникаешься симпатией к диктаторам.

– Бог с ними. – Клембовский уселся в кресло и достал портсигар. – Обидно, что империя рушится из-за пошлого мздоимства, а не ввиду непреодолимой силы вражеского нашествия.

– Проблемы начинаются не тогда, когда чиновники воруют и берут взятки, – возразил Потапов, – а когда они больше ничего не умеют, кроме как воровать и брать взятки.

– Чиновники – это не государь, – заметил Клембовский.

– Уважаемый Владислав Наполеонович, позвольте напомнить содержание разговора начальника главного артиллерийского управления генерала Маниковского с самим императором. Николай Второй изволил сделать Алексею Алексеевичу замечание: «На вас жалуются, что вы стесняете самодеятельность общества при снабжении армии». Маниковский возразил: «Ваше величество, они и без того наживаются на поставке на триста процентов, а бывали случаи, что получали даже более тысячи процентов барыша». Государь раздражённо махнул рукой: «Ну и пусть наживаются, лишь бы не воровали». Маниковский ещё пытался возражать: «Ваше величество, но это хуже воровства, это открытый грабёж». Но государь был непреклонен: «Всё-таки не нужно раздражать общественное мнение»[192]. Мы с вами только что узнали, в чьи карманы попала эта прибыль… Поэтому я не могу согласиться с вашим намёком на то, что царь – хороший, а бояре – плохие.

– Всегда уважал Алексея Алексеевича, – сменил тему Клембовский, – за смелость, энергию и прямоту. Когда я его спросил, что даёт ему силы не робеть при высочайших докладах и смело возражать государю, он рассказал мне притчу про Диогена. Во время скромного обеда к мудрецу подошёл другой философ, фаворит царя Аристипп, живший безбедно. «Научись угождать власти, и ты будешь есть не только чечевицу», – сказал Аристипп. «Научись есть чечевицу, и тебе не придётся заискивать перед властью», – ответил Диоген.

– Маниковский увлечён идеей Сталина о формировании армии нового типа, – вмешался в разговор Едрихин. – После распространения в войсках пресловутого приказа о выборности командиров и подчинении их солдатским комитетам, Петросовет предложил всем военным определиться, как жить дальше. Если в соответствии с этим приказом, тогда отставка – и милости просим в территориальную революционную милицию, где выборность и самоуправление по примеру казацкого круга вполне допустимы и естественны. А кадровая армия должна сохранить всё лучшее, что накопила за столетия, в том числе единоначалие, но возродить суворовское уважение к нижним чинам.

Вот Алексей Алексеевич и занимается формированием частей на добровольческой основе, где, как сказал товарищ Сталин, «офицер должен быть примером подвижничества и патриотизма», руководствуясь правилом «делай как я», а не «делай, как я сказал».

– В постановление Петросовета за подписью Сталина вместе с отменой титулования и запретом телесных наказаний вписаны суворовские принципы обращения с солдатами из «Полкового учреждения» генералиссимуса»[193], – кивнул Потапов.

– Браво! – одобрительно кивнул Клембовский. – Давно пора. Не должен солдат смотреть на офицера как каторжник на цепь, а офицер на солдата – как на вошь. А то сентенции Янушкевича, к нашему стыду, овладели штабными умами в Ставке.

– Какие сентенции, простите? – поинтересовался Едрихин.

– Владислав Наполеонович имеет в виду личное письмо князя Кудашева Сазонову из Ставки, написанное в разгар отступления армии в тысяча девятьсот пятнадцатом году, – охотно пояснил Потапов. – Начальник Генерального штаба генерал Янушкевич развивал перед Кудашевым идею, что «для остановки наступления Германии правительству необходимо призвать под ружьё сразу полтора миллиона человек, чтобы одна часть людей, призываемая в первую очередь, для пополнения выбывших, обречена была вследствие своей необученности верной погибели. Но дала бы время остальным поучиться… Сперва вольются в строй триста тысяч человек, которые и лягут костьми в первый же месяц. Через месяц появятся триста тысяч человек слабо обученных, получивших месячное образование. Их заменят солдаты с двухмесячным образованием и так далее. Так что материал солдатский будет всё время улучшаться».

– Дикость! – прокомментировал Едрихин.

– Людоедство, – согласился Потапов. – Тем не менее Янушкевич, не имея никакого боевого опыта, не зная ни одного театра военных действий, был назначен высочайшим указом на должность начальника штаба Верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича, при котором подвизается до сих пор.

– Держу пари, – Клембовский глубоко затянулся и выпустил в потолок «паровозный» столб дыма, – что добровольцами на фронте останутся тысяч двести, не больше.

– Да хоть двадцать и то будет благо, – махнул рукой Потапов. – Старая армия всё равно фактически развалилась, вы это знаете не хуже меня. Нужно сохранить ядро, скелет… А мясо нарастёт, дайте время…

– Я-то дам, а вот даст ли нам его Вильгельм Второй…

Тяжёлые шаги по лестнице заставили генералов подскочить и встревоженно оглянуться на дверь.

– Желаю здравствовать! – Отряхивая снег с фуражки, в помещение чёрно-белым королевским пингвином ввалился Непенин, воздев к потолку листки телеграфных бланков. – Только что передали из Шпитгамна. На заседании правительства в Лондоне Ллойд Джордж, докладывая об отречении государя, заявил: «Одна из целей войны достигнута!» Представляете?! Всё, как он предсказал, слово в слово!

– Англия – родина лицемеров, – буркнул Едрихин, – русских там будут хвалить только за то, что умерли. Иммануил Кант писал в стародавние времена: «Для своих земляков англичанин создаёт огромные благотворительные учреждения, которых нет ни у одного народа. Но чужестранец, которого судьба забросила на английскую почву и который попал в большую нужду, всегда может умереть на навозной куче, так как он не англичанин, т. е. не человек»[194]. Мы для них мусор, господа, от крестьянина до царя. Надо рвать отношения с этой империей зла немедленно! Хуже войны с англичанами может быть только дружба с ними!

– Вкус их блюд и вид их женщин сделали британцев лучшими моряками в истории и катастрофически испортили их манеры, – меланхолично заметил Клембовский. – Промышленная революция начертала на их родовых гербах девиз «Бизнес, несмотря ни на что». Стоит ли сразу бить горшки?

– Военный союз с такими партнёрами становится всё более сомнительным и опасным, – задумчиво произнёс Потапов, – хотя я не представляю, как нам без них, в одиночку, справиться с германцем.

– А это – вторая новость! – потряс листками Непенин. – Кайзер согласился на перемирие. Делегация уже выехала из Берлина. Мирные переговоры состоятся в Брест-Литовске!

– А вот это, господа, уже по нашу душу! – Потапов удовлетворённо потёр ладони и обратился к Клембовскому: – Владислав Наполеонович, пора определяться! Мы с кем?

– А вы, Николай Михайлович, насколько я понял, уже определились? – прищурился Клембовский.

– Так точно! – по уставу ответил Потапов. – Быть руководителем России, бороться с англосаксами и остаться при этом в живых – очень сложное искусство. Поэтому я намерен подать рапорт в новую армию Сталина. А вы?

– Экий вы торопыга! Может, не стоит пороть горячку? Все-таки мы в одних окопах сидели бок о бок с англичанами почти три года, а вы им уже войну объявляете. Разумнее дать возможность объясниться, предоставить, так сказать, второй шанс…

– Простите, Владислав Наполеонович, – вмешался Едрихин, – иногда давать второй шанс – значит подарить ещё одну пулю тому, кто первый раз в вас не попал, потому что промахнулся.

– Тогда разрешите следующую коллизию… – Клембовский подошёл к Потапову вплотную. – Мы, по настоятельной просьбе генерала Бонч-Бруевича и его революционного брата, совсем недавно приняли решение о содействии большевикам. Как вы знаете, им благоволят и наши союзники. Однако в последние несколько дней мы наблюдаем резкое размежевание в руководстве партии, неожиданное выдвижение на первый план малоизвестного революционера Сталина и резкое недовольство его активностью заграничным бюро. Дело идет к открытому конфликту. На чью сторону в таком случае мы должны встать?

– На сторону России, – вздохнул Потапов. – Партии пусть разбираются со своими внутренними делами без нас. У них своя работа, а у нас своя – Родину защищать!

* * *

– Каков наглец, а! Мерзавец! Так беспардонно и грубо!

Депутат Государственной думы от партии кадетов, обычно степенный и представительный, Андрей Иванович Шингарёв метался по опустевшей казарме Волынского полка, как лев в клетке. Сюда доставили всю Думу почти в полном составе.

– Не понимаю, чем вы недовольны, – пробуя рукой продавленную кровать, меланхолично отозвался меньшевик Чхеидзе, – все присутствующие проголосовали за войну до победного конца. Сталин объявил, что каждому, желающему продолжать военные действия, он даст возможность лично участвовать в этом процессе. Как видите, обещание своё выполняет. Солдаты ехать на фронт не желают, – он обвёл рукой пустую казарму, – учебные роты распущены по домам, а наша с вами задача – заменить их, показать личным примером с оружием в руках, как надо любить Отечество.

– Не паясничайте, сударь! – От возмущения Шингарёв дал петуха. – Каждый должен быть на своём месте! Мы – управлять, крестьяне – пахать, солдаты – умирать, и никак не наоборот!

– Это почему ещё? – Чхеидзе насмешливо посмотрел на своего думского коллегу, выпрямился, став сразу на голову выше, и, спрятав руки за спину, боднул кадета грудью. – Кто вам выдал доверенность на право посылать других на смерть, заседая в светлых залах и ночуя в тёплой постели?

– Вы так ничего и не поняли! – пришёл на помощь кадету Родзянко. – Одевшись в шинели и взяв в руки винтовки, мы принесём гораздо меньше пользы, чем в зале заседаний. Надеюсь, вы не будете отрицать, что творящееся вокруг безобразие грозит гибелью не только нам, но и всему государству! То, что мы наблюдаем, называется анархией. Её срочно необходимо обуздать новым революционным законодательством. Мы сможем заменить солдат на фронте, а вот смогут ли они заменить нас? Надо спасать Отечество…

– Ещё бы! – Чхеидзе, изобразив строевой шаг, подошёл к председателю Думы вплотную. – Господину Родзянко есть что спасать. Поезжайте, к примеру, в Екатеринославскую губернию. Там тысячи десятин черноземной земли, товарищи! Чья, вы спросите, это земля? Председателя Родзянко, ответят вам. Спросите тогда ещё в Новгородской и Смоленской губерниях: чьи это богатые поместья и несметные леса? Председателя Думы Родзянко. А чьи это огромные винокуренные заводы? Чей большой завод поставляет на всю нашу многомиллионную армию березовые ложа для солдатских винтовок по бешеным ценам? Вам ответят: председателя Государственной думы Родзянко! Ну, скажите мне, товарищи, почему же тогда не повоевать председателю Думы Родзянко до победного конца?

– Идите к чёрту, Чхеидзе! – вспыхнул как порох Родзянко. – Мне для Отечества не жалко нажитого непосильным трудом, пусть забирают!

– И заберут, не сомневайтесь! Покопаются напоследок в ваших военных заказах и конфискуют!

– А вы как будто рады случившемуся, – проскрипел презрительно Шингарёв.

– О да! – ехидно улыбнулся Чхеидзе. – Видеть, как с ваших физиономий слетает печать величия, когда на выходе из зала заседаний вас встречает военный патруль и препровождает в казарму, чтобы вы делом смогли доказать свои громкие слова, – ни с чем не сравнимое удовольствие!

– Мы просто опоздали. – Шингарёв устало опустился на грубый солдатский табурет. – Бунт можно было раздавить ещё на прошлой неделе, ибо весь этот «революционный народ» думает только об одном: как бы не идти на фронт. Сражаться они бы не стали, вмиг разбежались бы. Мы могли им сказать, что Петроградский гарнизон распускается по домам… Надо было мерами исключительной жестокости привести солдат к повиновению, выбросить весь сброд из Таврического, восстановить обычный порядок жизни и поставить правительство не «доверием страны облечённое», а опирающееся на войска…

– Вот и попробовали бы, – иронически бросил Милюков.

– Я хочу видеть эту безумную авантюру, – заметил Чхеидзе. – Как только получите в руки оружие, сразу поднимайте солдатский бунт против большевика Сталина… Или вы рассчитываете, что вам на плечи повесят офицерские погоны, чтобы претендовать на лавры последователя декабристов?

– Не будьте так строги к Андрею Ивановичу, – обратился к Чхеидзе Милюков, – он такой же патриот, как и те, кто кормит вшей в окопах, просто… испуганный…

* * *

Охраняющий думских новобранцев гардемарин Николай Реден, слушая вполуха перепалку интеллигентов, позже записал в дневнике впечатления прошедшего дня:

Россия, которую мы любили, разваливалась на куски у нас на глазах. Люди, которые, как мы надеялись, будут указывать нам путь, повернулись против нас и смотрели на нас не как на будущих лидеров, а как на паразитов. Правительство страны, которому мы присягали на верность, теряло свою значимость. Мы стремились найти способ прекращения пагубного процесса распада, но никто не хотел взять на себя ответственность возглавить нашу борьбу.

В поисках решения курсанты самоутверждались в мелочах. Если революционные солдаты в потрёпанных шинелях олицетворяли общий беспорядок, то курсанты, уходившие в увольнение, обращали особое внимание на безупречный вид своей формы. Следили за тем, чтобы на белоснежных лайковых перчатках не было ни единого пятнышка, чтобы медные пуговицы сверкали как можно ярче.

Неуважение к власти приняло всеобщий характер, всюду царила распущенность. В противовес этому курсанты соблюдали дисциплину, которая была строже, чем обычно, поскольку шла от внутреннего убеждения. Дух неподчинения черпает удовлетворение в пренебрежении уставом. Воспитанники старших курсов в этом смысле тиранили своих младших коллег, хотя в обычное время подобные случаи в училище были редкими. Зато когда мы встречали офицеров вне училища, то отдавали честь с преувеличенным старанием и лихостью.

Отдельные попытки противодействовать напору анархии не давали серьёзных результатов. Вместо того чтобы служить примером для масс, они лишь вызывали их ярость. Солдаты, для которых распущенность стала символом свободы, презирали нашу подчёркнутую военную выправку. Мы выглядели на фоне царившего беспорядка белыми воронами и, хотя чувствовали, что лишь способствуем обострению противостояния, всё-таки упорствовали, потому что никто не направлял нашу энергию в нужное русло[195].

За пределами дневника курсант оставил свои впечатления, произведённые на него свежим плакатом, замеченным при входе в казармы учебной роты. На нём крупными буквами был набран адрес формируемой новой армии для новой России, время приёма рапортов добровольцев. Наискосок по всему полю шла надпись, запавшая гардемарину в душу и внушающая робкий оптимизм и призрачную надежду, что всё будет как надо: «Есть такая профессия – Родину защищать!»

ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА

Генерал Маниковский. В 1918 году добровольно вступил в РККА: начальник Артиллерийского управления, начальник Управления снабжений РККА. Во многом именно ему Красная армия была обязана организацией системы снабжения боеприпасами. В январе 1920 года во время командировки в Туркестан погиб при крушении поезда.

Генерал Клембовский. В мае 1918 года добровольно вступил в Красную армию, участвовал в работе Военно-исторической комиссии по изучению опыта Первой мировой войны (с августа 1918 года), на которую возлагалась задача по описанию боевых действий и выработке практических рекомендаций. В 1920 году член Особого совещания при Главкоме РККА, затем на преподавательской работе. В июне 1921 года был арестован по обвинению в ошибках, приведших к поражению Красной армии в советско-польской войне; умер в Лубянской внутренней тюрьме после 14-дневной голодовки.

Генерал Потапов. После Февральской революции 1917 года был определён председателем Военной комиссии при Временном комитете Государственной думы. На этом посту он проявил себя военным руководителем, лояльным к новой власти, и в апреле 1917 года был назначен генерал-квартирмейстером ГУГШ, где по должности возглавлял всю разведывательную службу и контрразведку русской армии. Генерал-лейтенант Потапов стал одним из первых представителей высшего военного командования, который пошёл на сотрудничество с большевиками.

В ноябре 1917 года Потапов был назначен на должность начальника Генерального штаба, на которой он находился до 8 мая 1918 года. Являлся одним из главных фигурантов успешно проведенной в 1922–1925 годах органами ГПУ операции «Трест» – ложной монархической организации в России, в ходе которой играл роль руководителя военного отдела организации и дезинформировал руководителей Русского общевоинского союза (РОВС) относительно антисоветских настроений в верхушке РККА.

Генерал Едрихин (Вандам). Во время развала армии выехал в Эстонию и проживал под Ревелем в имении своего друга генерала графа П. М. Стенбока, где оставался во время занятия Эстонии германскими войсками. В октябре 1918 года возглавлял формирование Северной армии в Пскове, в октябре-ноябре 1918-го – командир Отдельного Псковского добровольческого корпуса. В эмиграции жил в Эстонии, был членом Георгиевского объединения и Союза взаимопомощи бывших военных. Изданные книги: Наше положение. СПб, 1912., Величайшее из искусств. Обзор современного международного положения при свете высшей стратегии. СПб, 1913., Геополитика и геостратегия. М., 2002., Неуслышанные пророки грядущих войн. М., 2004.