Глава 43 · Схватка

Волна атакующих, словно прибой, наткнувшийся на бетонный мол, разбилась на отдельные ручейки, с шумом и стоном откатилась в темноту, оставляя за собой чёрные кляксы тел, лежащих на снегу, неестественно синем в лунном свете. Поручик Надольский с силой оторвал сведённые судорогой пальцы от тёплых и скользких ручек разгорячённого «максима». От кожуха пулемёта валил пар, поднимаясь вверх белой тонкой струйкой, хорошо заметной на фоне тёмно-синего неба.

«Демаскирует, – с раздражением подумал поручик, но тело словно закутали в плотную непроницаемую ткань – ни встать, ни пошевелиться. – Сколько же мы тут воюем?»

Атака на базу отряда особой важности на Елагином острове началась, как только оперативные группы разъехались с кинопередвижками давать «на бис» очередной ночной сеанс острой политической сатиры и в помещениях остался лишь его сильно прореженный эскадрон, меньше двух десятков человек… Нападавшие, видимо, долго наблюдали и хорошо это знали. К делу подошли основательно. Перед нападением обрезали все линии связи, тихо сняли часового на входе и перемахнули через забор.

Если бы не идея Айболита с минами-растяжками, наверняка задавили бы караул умением и числом. Но нашла коса на камень, а атакующие – на натянутые по снегу бечёвки с гроздьями ручных гранат. Ахнуло так знатно, что стёкла вылетели в усадьбе и в соседних домах. Все оказавшиеся во внутреннем дворике боевики полегли сразу. Вторая волна остановилась, замешкалась, и этой минуты было достаточно, чтобы Надольский с ординарцем взлетели на крышу угловой башенки, стилизованной под средневековый донжон, и привели к бою станковый пулемёт.

– Да сколько же вас здесь?! – удивился поручик, увидев ровные цепи на льду Средней Невки, и повёл тупоносым «максимом», нажимая на гашетку.

Особенность ночного боя – в его инфернальной мистике. Сноп огня, вырывающийся из ствола, слепит глаза, сбивает прицел, и ты уже не видишь ничего, кроме пляшущего на расстоянии вытянутой руки пламени. Потом различаешь загорающиеся и гаснущие где-то далеко светлячки и понимаешь: это они посылают к тебе противно жужжащий над головой свинец, звякающий по щитку, откалывающий кусочки штукатурки, брызгающий в лицо ледяным крошевом. Ты направляешь туда ствол, стараешься попасть по этим вредным насекомым, выдавая очередь за очередью, пока не погаснут, а потом переводишь огонь на соседние. И так без конца.

«Только бы хватило патронов! Только бы хватило!..»

– Иваныч, ленту!

– Есть!

Сдёрнуть пулемёт с парапета, торопливо откинуть крышку кожуха, натолкать в раскалённый зев снег, моментально превращающийся в пар, водрузить обратно, оглохнув, не обращая внимания на «вжик-вжик», и лишь запоздало пригнуться, присесть, когда папаха, как живая, вдруг слетит с головы, уносясь чёрной птицей назад и вниз…

– Иваныч, подавай!

И снова дикие гонки со «светлячками» – кто первый успеет доставить нужное количество остроконечных смертей в точку встречи с врагом, кто перевесит свинцом, передавит огнём. Потом каким-то шестым чувством приходит понимание, что противник дрогнул, остановился, попятился, сейчас побежит. И ты добавляешь огонька. Пулемёт, словно почувствовав военную удачу, послушно плюётся длинными очередями, работает на расплав ствола, а потом щёлкает вхолостую боёк, обессиленно выпадает из приёмного механизма опустошённая брезентовая лента, и наваливается оглушительная, пугающая тишина…

– Иваныч, что у нас с огневым припасом? Иваныч!

Поручик осторожно скосил глаза назад. Верный ординарец, прошедший с Надольским два фронта, лежал ничком среди пустых коробок из-под пулемётных лент, приложившись щекой к холодному настилу.

– Иваныч! Слышишь меня? Да как же так?..

Подняться на ноги не смог. Виски пронзила раскалённая игла, парапет качнулся и больно ударил по подбородку. Поручик перевернулся на спину и тихо застонал от бессилия. В зеве винтовой лестницы появилась гибкая, почти невесомая тень и бросилась к офицеру, на ходу сдёргивая с плеча фельдшерскую сумку.

– Лежите спокойно, не вставайте, у вас всё лицо в крови…

– А я думал, это пот…

– И пот тоже, но задело вас сильно. Пуля чуть скальп не сняла… Сейчас перевяжу…

– Кто вы? Как вас зовут?

– Ольга…

– Откуда вы здесь?

– Мы приехали утром, когда вы ещё не заступили в караул. Анечка пообещала показать студию… И вот, задержались…

– Когда началась стрельба, испугались?

– Нет. Скорее когда прекратилась… Подумали, что остались одни, совсем без защиты… Вот я и бросилась к вам.

– Вы отчаянно смелый человек, Оля… И перевязку делаете ловко…

– Я работаю в госпитале. За два года столько всего… Могу даже с закрытыми глазами.

– Мне надо вниз, срочно послать за помощью… Ещё одну такую атаку не выдержим…

– Там Анечка… Анна Генриховна уже командует. Скоро придёт и всё расскажет…

– Если там Ревельская, тогда я спокоен…

Поручик полюбовался сосредоточенным лицом сестры милосердия. Она закусила губу от усердия и очаровательно хмурила брови, накладывая очередной виток бинта.

– Оля, взгляните, пожалуйста, что за шум?

– Митингуют солдаты, студенты, рабочие, – вздохнула спасительница и устало опустила руки. – Перевязала. Как вы себя чувствуете?

– Александр… Саша… Простите, поручик Надольский, в отставке.

– Ну какой же вы отставник, Александр, – Ольга очаровательно улыбнулась, – не говорите так. Вы как раз в строю.

Надольский прикрыл глаза. Голова кружилась всё сильнее.

– Не понимаю, почему они так? – с обидой произнёс он. – Мы же сделали всё, чтобы было меньше крови, чтобы никто не пострадал… И вдруг такая ненависть… Не знаю.

– Я знаю почему, – грустно улыбнулась Ольга. – Когда была маленькой, мы с папа́ на Пасху ездили в лавру. Я помню прекрасную погоду, радостные лица и мы в открытой бричке. Вдоль дороги стоят, машут руками и что-то кричат вслед босоногие крестьянские дети – наши ровесники, а мы с сестрой бросаем им конфеты… Леденцы падают прямо в дорожную пыль, и дети их подбирают… А сейчас эти конфеты взошли и заколосились ненавистью… Мы, сами того не желая, её посеяли, нам её и пожинать…

* * *

– Насколько я понял, вы образцово-показательно обгадились и мне срочно надо спасать вашу тощую задницу от возмездия обитателей Сити?

Джордж Лэнсбери никому из англичан и тем более туземцам не простил бы такие грубые, обидные слова в свой адрес, но этот случай был особым. Он действительно ошибся, понадеявшись на внезапность и отправив в лобовую атаку на вражеский штаб на Елагином острове своих лучших людей, остывающих на морозе за забором этой проклятой усадьбы и на льду Средней Невки. Вторая причина тоже была уважительной. Говоривший был представителем не менее могущественного, чем сам Лэнсбери, американского банкирского сообщества, и звали этого хама Лев Троцкий.

«Небольшого роста, сухощавый, чернявый, некрасивый в бросающейся в глаза чрезвычайной степени. Желтоватая кожа лица. Клювообразный нос над жидкими усиками с опущенными книзу концами. Небольшие, пронзительные чёрные глаза. Давно не стриженные, неопрятные, всклокоченные чёрные волосы. Широкие скулы, чрезмерно растягивающие тяжёлый, низкий подбородок. Длинный, узкий обрез большого рта с тонкими губами. И – непостижимая странность! Необычайно развитые лобные кости над висками, дающие иллюзию зачатка рогов. Эти рогоподобные выпуклости, большие уши и небольшая козлиная бородка придавали… человеку поразительное сходство с чёртом. Одет он был в потёртый сюртучишко. Крахмальный воротничок рубашки был сильно заношен. Плечи и рукава сюртука засыпаны перхотью с головы. Штанишки мятые, сильно раздавшиеся у колен, рассыпавшиеся в концах мелкой бахромкой. И не отвечавший этой внешности приятный мелодичный голос»[196], произносящий в адрес англичанина обидные, но всё же справедливые слова. Кто такой Лэнсбери теперь – полководец, лишившийся своей армии?

– Считаю, что перед лицом общего врага мы могли бы воздержаться от взаимных оскорблений, – гнусавил посланник всесильных Ротшильдов.

Троцкий сделал небрежный жест пухлой белой рукой с наманикюренными ногтями, выражающий тщеславие и дерзость, насмешливо произнеся:

– Кто из нас выпрашивает помощь, расписавшись в собственной некомпетентности? Вы или я?

– Считаю ваше заявление о моей некомпетентности излишне скоропалительным, – набычился Лэнсбери.

– Можно было бы устроить интеллектуальный диспут, но я не могу сражаться с безоружным, – продолжил унижать англичанина Троцкий, – поэтому предлагаю закончить нашу беседу, ибо имею стойкое ощущение, что мы находимся на разных полюсах мыслительной деятельности. Я не собираюсь бросать в атаку своих людей по вашей прихоти. Во-первых, у них совершенно другая подготовка, во-вторых, их очень мало, и они на вес золота. Я не просто так их подбирал, потратил много времени и средств, чтобы главный свой козырь бездарно положить под пулемётами[197].

– Что вы хотите?

– Ваше чистосердечное признание – почему вы вцепились, как английский бульдожка, в этот неприметный дом? Что в нём такого ценного?

– Это тайный штаб контрреволюции, крайне эффективный и опасный.

Лицо Троцкого презрительно скривилось.

– Знаете, Джордж! Наверно, мне пора. Прощайте…

– Подождите, чёрт вас возьми! Есть ещё один важный момент…

– Хорошо. Я дам вам второй шанс… Говорите, мистер Лэнсбери, и постарайтесь быть максимально убедительным.

– Сегодня утром туда привезли детей Николая Второго.

Англичанин увидел, как посланник американских банкиров превратился в единый энергетический сгусток, а его глаза, несколько секунд назад излучавшие скуку и насмешку, хищно сузились.

– Любопытно… – Троцкий заложил руки за спину, прошёлся по кабинету англичанина. – Это совершенно меняет дело… Пожалуй, я возьмусь вытащить вас из нужника, куда вы изволили провалиться.

– А что вы намерены предпринять?

– Вы сказали, что ваши люди действовали из-за спины и под прикрытием митингующей толпы. Мне нужны трибуна, машина и динамит. И только попробуйте сказать, что чего-либо из перечисленного у вас нет.

* * *

Распутин со Ставским вернулись в Питер за полночь. Совсем недавно шумная деловая столица империи, где гламурная жизнь ночами не утихала, преобразилась кардинально и напоминала Григорию иллюстрацию к популярной игре ХХI века, где ведущий периодически объявлял: «Город засыпает – просыпается мафия!» Мародёры и грабители – первый признак смены власти и массовых беспорядков. Все люди делятся на две группы. Первая – те, кому взять чужое не дают нравственные принципы, хранящиеся в глубинах сознания, и сразу заметные при ослаблении внешних, законодательных и общественных ограничений. Вторая – те, кого в рамках приличий и законов держат исключительно полиция и риск получить сдачи. В смутные времена они – самая благодатная публика для рекрутирования в банды любителей лёгкой наживы.

Петроград в первых числах марта напоминал осаждённый преступностью город. Несмотря на принятые меры – не допустить массового исхода уголовников из тюрем, – криминальные тараканы быстро размножились и стремительно расползлись по улицам. Усиленные патрули, круглосуточно фланирующие по городу, заставляли на несколько минут притаиться и замереть. Но как только они удалялись из виду, раздавался звон разбитых стекол, скрип и скрежет вскрываемых фомками дверей, приглушённые стоны и отчаянные крики обывателей.

Особенно вольготно чувствовали себя уголовники рядом с массовыми мероприятиями. Круглосуточные митинги – непременный атрибут революционной ночной жизни – привлекали их огромным количеством праздных зевак, регулярными погромами и возможностью быстро затеряться в толпе в случае чего-то непредвиденного.

Одно из таких мероприятий преградило путь Распутину и Ставскому, когда до базы оставалось меньше версты. От стандартных митингов оно отличалось похоронно-панихидным содержанием: у небрежно набросанных ящиков, используемых в качестве трибуны, на тротуаре было уложено не меньше десяти тел, а все речи сводились к стандартному в таких случаях «Не забудем! Не простим!».

– Что тут произошло? – поинтересовался Распутин у солдата, откровенно скучающего и ковыряющего носком сапога мёрзлый снег.

– Дык буржуи засели в господском доме на Елагином, – охотно ответствовал служивый. – А они вон, – кивнул он в сторону упокоенных, – пытались их выкурить, сунулись с кондачка, да не вышло. Вот ждём, когда пушкари прибудут, пока антиллигенция речи разговаривает…

– Ну-с, что будем делать, капитан? – жарким шёпотом спросил Ставского Распутин, когда они подались назад и оказались вне возбуждённой толпы.

– Пробиваться к нашим!

– А смысл? Кого мы спасём? Пушки раскатают усадьбу по кирпичику что с нами, что без нас.

– Идти за помощью, собирать по городу отряд!

– И сколько для этого понадобится времени? Прибудем к пепелищу…

– А какие мысли у вас?

– Перехватить артиллерию по дороге.

– По какой дороге? Их тут с десяток! И как? Засада на две персоны – не слишком ли самонадеянно?

– Дорог, конечно, хватает, но не все они ведут к ближайшим артиллерийским подразделениям. И кто сказал о засаде?

– Тьфу ты, Григорий Ефимович! Никак не привыкну к вашим bizarrerie[198].

– Главное, чтобы не привыкли враги. Давайте пойдём поинтересуемся у солдатиков, каких конкретно пушкарей ждут эти карбонарии, и организуем торжественную встречу!

* * *

Троцкий был гениален в своём ощущении настроений толпы. Он кожей чувствовал её страхи и чаяния, умел на ходу подстраиваться под капризы и управлять ими. Как профессиональный жиголо, играющий незамысловатую мелодию на струнах «исстрадавшейся души мадам Грицацуевой», Троцкий с чувством собственного превосходства охмурял и соблазнял роящиеся у его ног массы, предлагая простые решения самых сложных проблем. Если бы слушавшие его мечтали завести слонов, Троцкий, не колеблясь, пообещал бы организовать их доставку в каждую семью в первый же четверг после дождичка.

Он извергал на аудиторию Ниагару непонятных слов, но даже в этом был привлекателен. Универсальной отмычкой к толпе являлся революционный рецепт от всех бед: надо убить всех плохих, и тогда останутся одни хорошие! Из этого лозунга элементарно выводился другой: кто остался жив, тот и хороший! Дёшево и сердито.

Вдоволь наизмывавшись над англичанином, Лев Давидович поспешил к интересующему его объекту, увидев там всё необходимое для быстрого самоутверждения в качестве народного лидера: заведомо слабого противника, разогретую толпу, почуявшую кровь, и знакомое состояние шатания, где первый, громко прокричавший «Вперёд, к победе!», и будет Главным полководцем. Ему нужно было время для эффектного завершения неудачной операции Лэнсбери. Пока он заряжает энергией массы, его помощники нашинкуют динамитом внешне неприметное авто, подгонят его к усадьбе. «Бух!» – и он станет уникальной личностью в истории, руководителем физической ликвидации самодержавия, а заодно повяжет кровью русских полуварваров с революцией. А кровь всегда скрепляла лучше самых распрекрасных декретов!

– Восстание народных масс не нуждается в оправдании, – забравшись на трибуну из ящиков, укреплял колеблющихся Лев Давидович. – То, что произошло, – это восстание, а не заговор. Мы открыто ковали волю масс на восстание… Тем, кто ушёл отсюда и выступает с предложениями примирения, мы должны сказать: вы – жалкие единицы, вы – банкроты, ваша роль сыграна. И отправляйтесь туда, где вам отныне надлежит быть, – в сорную корзину истории[199].

Троцкий заметил, как у самого края площади, запруженной людьми, остановилась упряжка с трёхдюймовкой, и двое солдат начали готовить орудие к бою. Всё логично. Ехать дальше – попасть под пулемётный огонь. Стрелять можно прямо отсюда, с закрытой позиции.

– Вам следует знать, что наш террор примет очень сильные формы по примеру великих французских революционеров. Врагов наших будет ждать гильотина, а не только тюрьма, – продолжал заводить толпу Троцкий, наблюдая, как, медленно переваливаясь по колдобинам, к злосчастной усадьбе направляется правильно снаряжённое авто, а артиллерист, подошедший было к трибуне, со всех ног бежит обратно к пушке, что-то крича своему сослуживцу…

* * *

Распутин сначала застыл, не веря своим глазам, потом подошёл поближе, всмотрелся. Рассвет уже вступал в свои права, и недавно скрытые черты стали явными и чёткими. Не узнать «демона революции» было невозможно.

Дальше сработали инстинкты.

– Орудие к бою! – крикнул он издалека Ставскому, а подбежав почти вплотную, добавил, задыхаясь и блестя глазами: – Наводи на трибуну! Фугасом!