Глава первая

В пустой, отсыревшей прохладе темного коридора раздался громкий, скрипучий голос. Отлетел эхом от влажных, каменных стен. Зазвенел под самым ветхим потолком и рухнул камнем на дремавшую девушку, что сжалась на старом топчане. Так обычно кричала старуха, подзывая к себе отвратительную ей и непринятую с самого первого дня невестку.

- Эра! Наэра́!

Девка бесила почтенную даму одним только своим существованием. Старая, величавая женщина ее презирала. Презирала всех подобных ей – чумных, хворых, шлюх, интарок. Болезных, которых выбирал себе в пару ее обожаемый сынок. Эре не повезло родиться последней из этого личного списка ненависти грозной, надменной свекрови.

Особи женского пола вообще как-то недолюбливали Наэру. Начиная с собственной матери, все они проявляли к несчастной завидную неприязнь.

Давшая ей жизнь женщина не испытывала к младшему своему ребенку абсолютно никаких чувств. Зачатая вне брака, за соседским сенником, девочка являла собой немой укор родительнице, совершившей грех прелюбодеяния с проезжим служивым, что снял в их таверне комнату на постой. Отец семейства, знавший обо всем, нещадно лупил свою супружницу всякий раз, когда являлся домой в окружении дыма и смрадных, хмельных паров. А бывало это почти каждый вечер. Там же, у камина, и брал ее после, перехватывая горло толстым, кожаным ремнем. Эра с братьями, скучковавшись в углу за старым сундуком, испуганно на это взирали, дрожали, затыкали уши от истошных криков матери и пьяных ругательств разгневанного мужчины. Стонов. Хрипов. Но так было верно и правильно. Интарки всецело принадлежали своим мужьям – подчинялись безропотно и жадно, впитывая покорность с молоком матери. Их жизнь стоила мало, а чувства и вовсе не волновали никого. Иной раз, корову можно было продать дороже и выгоднее, чем выдать замуж девку из рода интаров…

А мать, в свою очередь, после остервенело стегала лозой или шнурком от старой упряжи маленькую Наэру. Била, не задумываясь и не контролируя свою тяжелую руку, отыгрывалась на своем чаде, за опостылевшую, провонявшую болью и пресным однообразием, жизнь. Останавливалась, только когда уставала, или когда девочка теряла сознание.

Эра любила эту женщину и боялась одновременно. Одинаково сильно. Решительно не могла понять, что же она совершает настолько ужасного, что мамочке так больно и грустно? Всячески старалась угодить, заслужить хоть толику того внимания, что получали ее старшие братья. Наивно полагала, что, если будет больше трудиться и беспрекословно слушаться, то мама непременно полюбит и ее. Приголубит, даст в следующий раз тот вкусно пахнущий, морковный пирог. Но время шло, а того, что так страстно желал ненужный ребенок, все не происходило. Ласки не было, а пирог всякий раз делился между остальными членами их с виду примерной семьи.

Мать обращалась к ней редко, называла никак иначе, как байстрючка или шельма, и все так же била за любую провинность. Или же просто так, выплескивая всю свою желчь. Бесновалась.

А когда Наэре исполнилось четырнадцать и пришла ее первая месячная кровь, девочку выдали замуж. За немолодого уже торговца Санира, что жил на другом краю деревни со своей престарелой матерью и сворой длинноногих гончих, которых любил более всего в своей сытой, зажиточной жизни. Схоронивший до Эры всех своих предыдущих жен, коих насчитывалось аж в количестве шести душ. Все, якобы, померли от неизлечимой хвори, не протянув после свадеб и полугода. Самая первая разве что жила дольше всех, провела в замужестве около четырех зим.

В деревне поговаривали, что торгаш очень любил охоту. И дичь выбирал особенную, а потому заводил все больше и больше собак и жен, вдовея с завидным постоянством.

Уже тогда Эра понимала, что от нее избавились. Выкинули. Отдали в руки седому зверю, со страшными желтыми глазами. Обрекли на смерть.

Девочка тогда плакала. Плакала навзрыд, прикрытая тонкой сеточкой алой фаты. Тряслась всем своим озябшим телом среди холодных стен отреставрированной часовни и любопытных глаз местных жителей, что рассматривали с жадным любопытством очередную дичь их благодетеля.

Шла по пыльной сельской дороге, вслед за свои мужем, отгоняла надоедливую муху, что жужжала над самым ее ухом. Обернулась лишь раз. Посмотрела на свою семью, что вела за собой на толстой веревке двух молоденьких коз. Отец нес в руках большой ящик с крепленой наливкой и салом. Нехитрый дар в обмен на ее жизнь. Эра тогда осознала цену себе. Она была не больше, чем куском свиной вырезки. Для всех.

И для себя тоже…

Новый дом был большим и холодным. Каменным. Дорогим. Не таким как был их – деревянным, под глиняно-соломенной шубой и со скрипучими половицами. Собаки жили прямо в нем, лазали и шныряли по хозяйским постелям и столам. Рычали на новую хозяйку, клацали зубами.

Мать ее мужа долго рассматривала девочку одним своим зрячим глазом. Второй затянуло страшное голубоватое бельмо, делая ее похожей на жуткую ведьму из сказок. Гладила свои толстые, пепельные косы, что почти касались пола. Теребила золоченую ленту в них. Поправляла малахитовые бусы, оценивала. Неприязненно кривила сухие, старческие губы:

- Шибко крутые бедра и малый рост. Дворняжка.

Поставила клеймо.

Припечатала.

А вот ее сыну, напротив, крутые бедра Эры пришлись по вкусу. В первую их ночь он имел бедняжку прямо в большом зале, на разноцветном ковре, среди своих собак, под строгим надзором матери, что отпивала из широкой кружки пряно пахнущий отвар, громко присербывая и нарочно отрыгивая. Брал, поставив на четвереньки, прихватывая выгоревшие волосы в потный кулак со множеством перстней, хлестал по тонкой спине мухобойкой, матерился. Кончил быстро, заставил несчастную стоять в такой позе, пока сам, накинув на покатые плечи шелковый халат, присоединился к матушке. Вместе они трапезничали и созерцали рыдающую от унижения и боли Эру, что стояла обращенная к ним голым задом, с окровавленными, перепачканными липким и мерзким, бедрами. Одна из гончих лизала ее пятку. Мутило. Ту ночь Наэра запомнила навсегда. Близость со своим старым и толстопузым мужем вызывала в ней неконтролируемое, почти животное отвращение. Очень часто после коротких и болезненных соитий, девочка сбегала во внутренний двор. Блевала там, за дальним сараем и давилась слезами. Выла в звездную ночь, стирая с лица его сперму и свои слезы. Передергивала плечами.

Он брал свою юную жену исключительно сзади и в рот. Всегда. Дергано, быстро, по-собачьи. И, почти каждый раз, старуха присутствовала при их близости. Сидела рядом и смотрела, покашливала в кулак. Причмокивала. Гладила после сына по потной, редеющей макушке, неприязненно взирала на Эру. Отправляла во двор. Нечего было расслабляться.

Слуг Санир почти не держал. Одну только помощницу по дому и приходящего парня разнорабочего. А потому, сдержать все немалое подворье довелось теперь совсем юной девочке. Она быстро научилась доить коров и чистить свинарник. Обстригать овец и варить каши для многочисленных кур и длинношеих гусей.

Работала Эра и в саду. Полола, поливала, удобряла.

День ее начинался рано и пролетал быстро, заваленная работой, девчонка не замечала жизни вокруг. Выходить за высокий бревенчатый забор молодой супруге торговца не дозволялось. Равно, как и не дозволялось есть с новыми родственниками за одним столом и спать в кровати с мужем. Эра жила в комнате его матери, спала рядом, чтобы всякий раз быть под рукой. Переодевала ее, выносила ночные горшки и подмывала дряблое, старческое тело. Слушая при этом вечное недовольное ворчание.

- Ты воняешь свиньями Эра! Мой Санир не должен это нюхать. Он бросит тебя, интарка. Скормит своим девочкам. Ну, что за ужасные волосы! А зубы?! Закрой рот. Закрой! И глаза эти… Опусти! Быстрее ты, чего копаешься?! Не научила тебя мать старших уважать и к мужу почтение проявлять! А мне теперь мучайся! За что это все моему бедному Саниру? Ваше отродье хуже крыс и шлюх! От тех хотя бы польза имеется! А ты что? Бестолочь! Страшная! Глупая! Руки кривые! За что Боги послали нам это наказание? Ты наказание – Эра!

Причитала старая Галида, пока девушка застегивала ее дорогое платье и чистила ее сапоги. Вплетала в косы золоченные ленты. Или подтирала, влажной тряпицей, стыдные места после туалета.

Муж с Наэрой почти не говорил. Только бил ремнем или тягал за волосы, когда мать на нее жаловалась. И имел, с удивительным для пожилого мужчины постоянством. Смотрел порой долго в ее лицо, гладил ресницы, дул в них смрадным, чесночным дыханием. Иногда гладил Эре щеки, жалел. На охоту с собой не брал, разругавшись из-за этого с матерью. Галида, брызжа слюной и постукивая клюкой о доски сеней, кричала своему чаду, что давно уже пора. Но Санир в этом вопросе оставался непреклонным. Наэра жила.

На второе лето, когда кровь не приходила уже больше четырех месяцев, девушка поняла, что ждет ребенка. Испугалась. Плакала, мало что в этом понимая. Робея, поведала о своем положении мужу. Тот кружил ее по комнате, целовал в лоб и волосы. Кричал, пел песни, перегладил всех своих собак и закатил пир на половину деревни. Галида же стала ворчать еще больше. Теперь старую женщину раздражало в невестке абсолютно все, даже то, как та дышала, протирая пыль в большом зале. Как смотрела или как думала. Это гораздо позже Наэра осознала, что старуха ревновала к ней своего сына. Ревновала дико и яростно, неистово. Тогда же, будучи шестнадцатилетней девочкой, ставшей заложницей чужого решения и чужой воли, не понимала, за что та ее так ненавидит.

Рожденный к весне мальчик не прожил и месяца. Эра назвала его Ирманом. Билась в руках мужа, глядя как тело ее дитя сжигают за баней. Кричала, выла. Собирала дрожащими пальцами пепел с подтаявшего снега. Целовала. Хотела поймать и дым, что уносил частичку ее самой к далекой, темной полоске леса. А на чистом, голубом небе ярко горел огромный диск солнца.

- У безродной и порченной суки не может быть годного потомства, - произнесла тогда Галида, высоко задрав подбородок и торжествующе глядя на распластавшуюся в грязи девочку. Скрюченную, прижатую к земле непосильной тяжестью горя.

Но и тогда Санир не взял ее с собой на охоту.

Еще девять лет Наэра была его женой. И еще трижды могла стать матерью.

- Опять скинула, - вещала свекровь, запихивая в рот ложку меда, - бесполезная девка.

Сын молча ее слушал, хмуро смотрел на свернувшуюся в комок Эру, что лежала на ковре и безучастно смотрела в стену перед собой. Он давно смирился с тем, что род его угаснет на нем. Принял. Лишь не мог решиться избавиться от глупой, покорной девчонки. Интарки с темными, большими глазами, что всегда были влажными и блестели в обрамлении длинных, изогнутых ресниц – как у лани. Его жена не была красавицей, но все же Санир не находил в себе сил оторваться от нее. Вопреки своей натуре и воле матери, он держал девчонку подле себя и собирался это делать и дальше, пока сама смерть или судьба не распорядятся иначе.

И судьба распорядилась…

Война, что длилась уже не один год и гремела где-то очень далеко – за пределами их сокрытого лесом и горами поселения, была чем-то нереальным и эфемерным, добралась и до этих земель. Вернее, ее отголоски. Поступь поражения и капитуляции под натиском более сильного врага. Ансалия проиграла в шестилетней битве, и теперь ее просторы покорно встречали завоевателя и его порядки. Новые. Неудобные. Жестокие.

Со всей страны, всех ее провинций, даже самых отдаленных, собиралась дань. Классы переставали существовать как таковые, имущество отнималось. Все теперь становились нищими – как церковные мыши и обязаны были трудиться на благо страны- победителя. Молодые парни и девушки массово уводились в земли Горшара. Одни для того, чтобы стать будущими воинами или рабочими на бесчисленных рудниках и шахтах, другие в качестве рабынь и наложниц. Но в общем-то участь их всех была печальной и незавидной. Большинство гибло в пути.

А когда стало известно, что солдаты в темно-синих доспехах врага были замечены в Воющем Перевале – соседнем поселении, Санир словно обезумел, перепугав и мать, и жену. Схватив топор и факел, рванул в сарай. Бранясь и задыхаясь, зарубил старую корову Долку и спустил всю свою свору в свинарник. Эра бежала за ним, моля остановиться. Боролась с подступающей тошнотой от смердящего кровью и визгами воздуха. Ничего не понимала.

- Уйди, глупая женщина! Уйди от греха! Они ничего не получат! Ничего моего им не достанется! Подавятся! Бесовские отродья! Ничего Бурсова им не обломится! Падаль! Они хотят пустить меня по миру! Ничего не выйдет! Уйди, Ра! Отойди! Баба – дура!

Мужчина оттолкнул плачущую Эру от жеребенка, которого та пыталась увести.

- Совсем сдурел? Пусти скотину! Пусти, кому говорю! – кричала в окно Галида.

Тот только отмахивался.

А потом он заставил ее поджечь амбар с зерном и сенник.

- Пали! Пали, Ра! Ежели сама сгореть не хочешь!

И Наэра подчинилась. Смотрела на зарево пожара, что перекинулось на сарай с птицей и овцами. Ревела. На шум и дым сбежалась вся округа. Мальчишки-сорванцы повисли на высоких столбах забора, шмыгая мокрыми носами и громко переговариваясь. Женщины причитали, мужики курили едкие папиросы. Санир сидел на высоком пне, на котором позавчера зарубил большого, ярко оперенного петуха. Отпивал из серебристой фляги, стирал со лба пот и кровь. Смеялся. Эра обнимала его колени, преданно заглядывала в глаза. Гладила, размазывала по щекам слезы и сажу.

А через час явились и они. Слетелись на дым и огонь. Пронюхали. По-хозяйски вошли во двор, осмотрели следы разгрома и догорающее пепелище бывших хозяйственных строений.

- Это ты зря, - изрек один из всадников, глядя на свесившего голову хозяина, на окровавленные его руки и топор у мощных ног, - ты думал, что губил свое, но твоего уже давно нет. Все принадлежит Империи Горшар и его народу! Ты знаешь, раб, что бывает с теми, кто уничтожает имущество нашего народа?

Санир молчал, не поднимая головы, отпил из фляги, по седой бороде потекло. Упало на ладони жмущейся к нему Эры, что в ужасе смотрела на чужаков, заполонивших их подворье.

Говоривший обернулся на кого-то, кивнул и получив одобрение выкинул вперед две руки. С пальцев сорвалась едва заметная искра, просвистела в воздухе и впилась в лоб ее мужа. Тот пошатнулся, перевел на нее стеклянный взгляд, и, пару раз судорожно вдохнув, завалился набок, падая на сложенные под навесом поленья. Наэра в ужасе отпрянула от мертвого тела, зажимая рот холодными руками, давя в себе вскрик ужаса.

- Что ты наделал?! Что наделал?! – опираясь на клюшку, подволакивая одну ногу, вывалилась на крыльцо Галида. – Убийцы! Душегубы! Проклянут вас небеса! Проклянут! Мой Санир… Мой сыночек…

Народ за воротами пораженно молчал, а с серого неба на оглушенную болью землю опускались первые, робкие снежинки. Старуха успела сделать всего пару шагов. Схватившись за грудь, осела на деревянные ступени. Лицо ее как-то странно перекосило, слепой глаз закатился. Губы затряслись.

Наэра было ринулась к ней, но застыла остановленная окриком убийцы.

- Куда? Стой!

Замерла, глядя на пришлых и задыхающуюся в приступе свекровь.

- Кто такая? – спросил всадник. Как ни старалась, а лица его рассмотреть у девушки не получалась. Кровь стучала в ее висках, а перед глазами плыло. Вдохнуть казалось и вовсе невозможным.

- Это Эра, его супружница, - раздался за спинами врагов голос старосты их деревушки.

- Немая, что ли? – уточнил у него другой солдат со светлыми, почти как снег, волосами. Его несчастная тоже видела плохо, глаза застилали слезы и пелена страха.

- Нет, господин, - ответил мужчина, - напугалась, видать. Так она девка смирная, послушная. Без наказа мужа и шага не сделает… Не делала…

От крыльца захрипело и закашляло. Все обернулись на звук. Галиду трясло.

- Сука! На твою течку сбежались псы Империи! Ты навлекла на нас беду! Надо было давно тебя затравить на охоте! Ты сгубила моего Санира! Ты! Будь ты проклята! Будь проклята Эра!

Наэру передернуло, присела на корточки зажимая уши руками. Качая отрицательно головой. Зажмурив глаза.

- Амми, отто! Отто! Отто! Отто! Амми…

Закричала бедняжка, перекрикивая летящие в нее проклятия.

- Что она говорит? - спросил все тот же светловолосый всадник.

- Просит прощения у матери, - ответил староста, отворачиваясь.

- Она ее мать?

- Свекровь. Интарки после замужества полностью подчиняются воле мужа. Если бы он велел не дышать – она бы не дышала, пока не помрет. Они с молоком матери впитывают послушание и почтение.

- Интарка, значит, - кивнул воин и потеряв всякий интерес к женщинам, повернул голову к своему подчиненному. – Проверь, что полезного осталось. Все пригодное забирай. А вы, посмотрите в доме.

Солдаты, спешившись, принялись выполнять поручение своего командира. Шарили бесцеремонно по сараям и уцелевшей части амбара, равнодушно переступали распластанную на ступенях старуху. Тащили из дома все ценное. Начиная от серебряных ложек и картин, заканчивая платьями и чулками Галиды. Складывали все в большую телегу, на которой обычно Санир отвозил на рынок солонину и сыр. Запрягли старого коня, не пострадавшего от рук хозяина. Вылавливали уцелевших, перепуганных кур и уток. Собак кончали на месте.

Эра сидела в центре двора, среди всего этого хаоса, и раскачивалась. Тихонько подвывала, глядя на все широко распахнутыми, ореховыми глазами.

Когда в руках у одного из солдат заметила большую, деревянную шкатулку. Круглую, с простым, алым узором, вся встрепенулась. Подорвалась. Кидаясь под ноги служивому.

- Отдай! – выкрикнула девушка, пытаясь выхватить из чужих рук самую дорогую ей на свете вещь. – Отдай! Мое! Это мое!

Мужчина, брезгливо оттолкнув ее от себя, хохотнул. Оскалился, потряс коробку у уха.

- Что там? Золотишко?

Тряхнул сильнее. Крышка с тихим щелчком откинулась, на раскисшую землю полетела белая в цветочек пеленка, тонкая, голубоватая ленточка и маленькая деревянная лошадка на колесиках. Наэра, пискнув, ринулась все поднимать, прижимая вещи к груди. Завыла.

- У нее мальчишка был. Помер, - ответил староста на немой вопрос окружающих.

Повисла недолгая, но осязаемая тишина.

- Отдай ей шкатулку, - велел через какое-то время светловолосый всадник. Служивый нехотя подчинился. Швырнул на землю свою незамысловатую находку.

Эра тут же ее схватила. Обняла, погладила, приласкала. Сложила бережно в нее свои драгоценности. Не замечала ничего и никого вокруг. Целовала полированное дерево. Серый платок, покрывавший ее русоволосую голову, почти сполз до самого носа. Мешал смотреть. Галида все кричала брань с порога, перемежая ее стонами боли.

- Чего расселась? – гаркнул кто-то над ухом девушки. – Бери поводья и шуруй.

И Эра подчинилась. Перехватывая удобнее свою ношу, повела верного мужниного коня со двора, груженная доверху телега поскрипывала. Санир смотрел ей вслед застывшим немым укором. Тлел сарай, шлепали створками старые ставни и завывал над трубой ветер.

Окруженная врагами, она встроилась в длинный ряд таких же пленников, что тянулся от леса по сельской дороге, к самому главному тракту. Старики, не сдерживая слез, смотрели вслед своим детям, которых уводили в далекие, незнакомые земли чужаки. Смотрели и на нажитое трудом и потом добро, что было у них отобрано, оставаясь на изломе лет голыми и нищими. Наэра вперила взгляд под ноги, вжимая голову в осунувшиеся плечи, переступала непослушными ногами. Слышала, как над деревней, словно черное воронье, летят проклятья старой Галиды:

- Эра! Наэра! Не видать тебе счастья! Не быть тебе свободной! Бесы утянут твою душу в пекло! Бедный мой Санир… Эра!

Не ведала только умирающая женщина, что никогда в своей жизни молодая интарка и не была счастлива. Никогда не была свободна и принята. Демоны давно разодрали ее душу в клочья, и пеклом была вся ее жизнь.

Снег припустил сильнее. Подгоняемый стылыми ветрами.

Девушка поежилась, крепче перехватывая поводья, бурыми от крови пальцами.

А высокий, мощный всадник со светлыми волосами задумчиво смотрел ей в спину.