Глава вторая

Обоз с пленными двигался медленно. Тормозил в каждом встреченном на пути поселении. Наэра наблюдала чужую драму безучастно, жалась к мощной шее серогривого коня, прикрывала глаза. Старалась не слышать криков и мольбы о пощаде, не смотрела на новых несчастных, примкнувших к их траурной, вынужденной процессии. Отворачивала лицо, когда землю орошала кровь сопротивляющихся. Толкала ком в горле, перекрывший доступ кислороду. Сглатывала вязкую, скудную слюну. Хотела пить. И спать. Не думать и не быть свидетелем людской жестокости, имевшей спокойный, тихий голос и светлые, почти пепельные волосы. Он отдавал приказы коротко и четко. Следил за всем со стороны, сам в расправах не участвовал. Восседал верхом на вороном, молодом жеребце, сжимал в руках, затянутых в кожу перчаток, поводья. Смотрел на них всех, словно на скот. Прожигал каждого яркой голубизной чуть раскосых глаз. Потирал едва пробивающуюся щетину на мощном, волевом подбородке.

Наэра тряслась от холода, смотрела на свои потрепанные жизнью галоши, с отрывающейся подошвой справа. Санир не считал нужным баловать свою немногословную, молодую жену нарядами и прочими изысками, что были ему доступны. А потому Эра донашивала старые вещи его первой супруги. И только те, что были отобраны для нее придирчивой Галидой, и не полностью пали под натиском прожорливой моли.

Поежилась под очередным порывом холодного, зимнего ветра. Плотнее запахнула жилет, зябко содрогнувшись. Тонкие рукава домашнего, хлопкового платья совершенно не защищали от разбушевавшейся непогоды.

Закашлялась.

Солдаты недовольно на нее косились.

Если так пойдет и дальше, то у бедняжки появлялись все шансы попасть в число плененных, не добравшихся до земель Горшара. Испугалась мысли, что подобный исход был бы для нее не самым худшим. Возможно, единственно верным во всей ее жалкой, никчемной жизни. Эдакая логичная черта под единственным, скудным абзацем всего ее существования.

Громко чихнула, утирая лицо тыльной стороной ладони, сильнее размазывая по нему сажу и кровь. Неуверенно переступила ногами, двинулась дальше, вслед за длинной цепочкой впереди. Прикрыв глаза, шагнула через распластанное, бездыханное тело на стылой земле. Подавила рвотный позыв. Устремила взгляд в вечернее, низкое небо. О будущем думать не хотелось - оно, как и прежде, было в чужих руках.

Шли долго, остановились только, когда на землю опустилась глубокая, темная ночь, разрываемая свистом ветра и вихрами мелкой пурги. Устроились на постой в редкой, лысой роще у заросшей осокой реки. Наэру и других молодых женщин подрядили к большим кострам на готовку для измотанных и уставших конвоиров. Удобством пленников никто не заботился, но следили пристально. Глупые и отчаянные попытки бегства заканчивались мгновенной смертью смельчаков. Тела которых так и оставались лежать на дороге, обдуваемые ветрами и заносимые снегами. Брошенные.

Жалкий финал.

Эра смотрела на них и представляла себя там – на стылой земле, с остекленевшими глазами и синей кожей. И по спине ее бежали мурашки. Никогда в своей жизни, до этих дней, она не видела столько смертей сразу. Бессмысленных, напрасных. Страшных.

Всхлипнула.

Подхватила котелок и направилась к реке. Там надзирателей было меньше, и дышалось как-то проще. Легче.

Спустилась по пригорку вниз. Обошла колючий кустарник, перешагнула мелкие валуны, опустилась на колени у самой кромки, раздвигая сухие листья камыша. Набрала холодной воды. Уставилась равнодушно на свои тонкие, длинные пальцы. На мозоли и порезы. Выдохнув, погрузила их в пугающую темноту. Щедро зачерпнула ледяную жижу, окунула в собственные ладони лицо. Фыркнула, чувствуя прокатившийся по телу озноб. Уставилась на грязно-розовые разводы. Выдохнула. И принялась тереть лицо. Как-то отчаянно и остервенело. Хотела вместе с грязью и кровью стереть и все увиденное, все воспоминания. Прошедшие два дня. Забыть. Смыть, вытравить…

Разревелась, булькая воздухом в наполненные водой ладони.

Дышать отчего-то сделалось совсем трудно. Безнадега и отчаяние накрыли как-то внезапно. Полностью. Придавили к темной глади, заставили громко всхлипывать и скулить. В те мгновения Наэра чувствовала себя старухой, измотанной долгой и тягостной жизнью. Уставшей. Пустой. Повидавшей все неприглядные стороны этого злого и равнодушного к ней бытия.

Вздрогнула, услышав за спиной уверенные шаги. Резко обернулась, смахивая с лица колючие капли.

Он остановился прямо перед ней. Высокий. Очень. Широкоплечий. Какой-то слишком огромный. Страшный. Эра знала, что он главный. И пусть остальные выполняли всю грязную работу: грабили, отнимали, убивали. Но все это было под его надзором. По его приказу. С его дозволения.

Светлые волосы его отливали серебром в свете тонкого полумесяца. Яркие, голубые глаза блестели в обрамлении темных, длинных ресниц. Лицо было невозмутимым. Отстраненным. А высокие сапоги сверкали идеальной чистотой. Неестественной в окружающих условиях. Отороченный густым, серым мехом плащ был застегнут под самым подбородком массивной золотой пряжкой.

Эра смотрела на него снизу вверх, высоко задрав голову. Чувствовала, как по лицу стекает речная вода, пахнущая тиной. Капает за шиворот. Вызывает табуны холодных мурашек.

- Сними платок, - произнес тихо. Почти шепотом. Лицо мужчины при этом оставалось невозмутимым, словно и не он вовсе произносил слова.

Девушка замерла. Захлопала пораженно слипшимися ресницами. Машинально коснулась упомянутого предмета одежды, надвигая тот ниже, на лоб. Отрицательно мотнула головой, сглатывая.

- Снимай, - повторил приказ главный над конвоирами.

- Нельзя, - шепнула в ответ, почти севшим голосом, Эра.

- Здесь я решаю, что можно, а что нельзя. Сними! – слегка повысил голос этот грозный мужчина.

Наэра неуверенно поднялась, робко отступая. Делая шаг назад. Отрицательно мотнула головой.

- Нельзя. Вдова. Боги гневаются, пошлют кару, - запричитала девушка, отряхивая руки.

Решительно не понимала, зачем оно ему надо.

И только тихо вскрикнула, когда мужчина легко, непринужденно взмахнул рукой. Перед глазами несчастной вспыхнуло пламя, а всю ее охватила нестерпимая боль. Словно ее продрогшее и озябшее тело разом окунули в кипяток. Пронзительно закричала, рухнула на колени, пыталась ухватиться за тонкие стебли речной травы, стискивая ее в кулаках. По запястьям покатились скудные, алые капли. Глаза застила темная, вязкая пелена, в груди саднило, сперло. Дышать не выходило. Только выть. Утробно. На выдохе.

- Снимай! – его голос слышался приглушенно, словно из-под толщи воды.

Улыбнулась, прикрывая глаза, понимая, что еще немного, и все ее бестолковое существование наконец закончится. Собирая всю хлипкую волю, что в ней оставалась, мотнула головой. Отказала. И согнулась пополам, давясь слезами. К огню прибавилась чернота. Непроглядная. Поглощающая. Острая. Эра смотрела перед собой слепыми глазами. Шарила ими по красивому лицу и огромной фигуре. Скуля, пыталась увидеть месяц. Перепугалась. Тьма для нее была ужаснее боли. Но все же девчонка терпела. Резала руки о рыжие листья камыша, втягивала в себя снежинки и промозглый запах ночи. Запах реки и его личный – терпкого вина и свежескошенной, весенней травы. А еще крови и ее собственного тела, пота.

Боль усилилась. Тьма сгустилась, заклубилась, казалось, в самом ее нутре. Облапила ее внутренности, обвилась склизкой змеей вокруг ровного, как струна позвоночника.

- Ты подчинишься! Или умрешь!

- Умру, - выдохнула Эра, заваливаясь навзничь, прижимая к груди окровавленные руки, пачкая тонкую кожу жилетки и яркий узор платья.

Если бы командир вражеского войска знал, насколько его пленница желала такого исхода, избрал бы другой способ добиться желаемого. Желаемого внезапно, но горячо и порывисто. По-юношески пылко и нестерпимо. Мужчина хотел видеть, что скрыто под жуткой хламидой, что звалась по недоразумению платком, этой жалкой, неприметной рабыни.

Видели небеса – он не хотел применять к ней силу. Не хотел мучить и принуждать. Но это странное, глупое упрямство! Вынудило его. Она вынудила! Никчемная интарка с большими, испуганными глазами и грязным лицом.

Интаров не любили нигде. Они, как саранча, только плодились и жрали. Продавали своих девок в работные дома и бордели. Не обучались грамоте и не стремились к лучшей жизни. Как безвольный, бесполезный скот. Жили своими общинами, редко примыкая к поселениям. Верили в старых богов и были до краев наполнены даром, которого даже не чувствовали. Сила в них бушевала, цвела и со временем чахла, не находя выхода и применения. Такое расточительство считалось в Горшаре преступлением. И этого отродья в стране давно не было. Возможно, поэтому в нем взыграло любопытство…

Сжал кулак, а с ним выгнулась и девка на земле. Заскулила, перебирая ногами. Запричитала что-то на своем плебейском наречии. Закашляла, давясь слезами и слюнями. Прикусила язык.

- Давай, пес, - выдохнула сквозь зубы, - немного осталось… Давай…

Расслабил сведенные судорогой пальцы, тряхнул кистью, освобождая пленницу, что разочарованно застонала.

- Упрямая дура, - выплюнул в вечернюю прохладу воин. В пару шагов преодолел разделявшее их расстояние и вздернул обмякшее, словно кукольное тело вверх. Поставил на колени. Шлепнул пару раз по мокрым щекам, заставляя девушку посмотреть на него. Тряхнул. Не церемонясь, потянул грязную ткань с ее головы, замерев на несколько мгновений.

- Не черные… Полукровка, - буркнул себе под нос.

Подцепил длинным пальцем шнурок, удерживающий на девичьем затылке тугой пучок. Рванул, и шумно выдохнул, глядя как золотисто-русое полотно упало на сгорбленную спину. Прикрыло свою хозяйку тяжелой, шелковистой завесой. Рассыпалось блеском в грязи и воде, переливалось в свете месяца толстыми нитями серебра, что испещряло густую копну прядями седины.

Наэра в свои двадцать пять с небольшим была почти седой.

В удивлении отпрянул, брезгливо отряхивая руки.

Ее темные глаза смотрели снизу с немым, влажным укором.

- Господин доволен? – всхлипнула, перехватывая липкими руками свои волосы.

Мужчина молчал. Только смотрел на нее не отрываясь. Любопытство смешалось в нем с отвращением.

- Ты будешь меня слушаться, интарка.

Развернулся и так же тихо, как и подошел, направился к лагерю, оставляя за спиной растоптанную, в который раз униженную и лишенную воли Эру.

Долго умывалась ледяной водой. Жалела свои изрезанные пальцы. Плела косу, заматывала ее в узел и снова прятала под платок. Подхватив котелок, вернулась к постою. Так, будто бы ничего не приключилось. Прятала красное от слез лицо. Ни с кем не говорила. Спала в своей телеге, среди груды добра, нажитого ее покойным мужем и принадлежавшем теперь Империи Горшар и ее верным псам. Но и во сне бедняжке не было покоя. Ей виделся Санир и его гончие, виделась старая Галида, что осыпала ее проклятиями, под одобрительные кивки сына. Виделся пожар и маленький ясноглазый мальчик, что бежал от нее по искрящемуся снегу к далекому-далекому лесу. Бежал быстро. Смеялся. Прогонял от себя рыдающую Эру. Запрещал иди за ним. Кричал голосом старухи свекрови:

- Не быть тебе счастливой, Наэра! Ни в этом, ни в ином мире! Ты убила моего сына! Убила моего Санира! Бесы будут плясать на твоих костях! Уже пляшут! Хватают за волосы! Тянут! Утянут! Утянут за них в адское пламя! Эти волосы! Они свели моего мальчика с ума! Но бесы все видят! Все знают! Будь проклята, интарка!

Проснулась от собственного вскрика.

Ревела, хватаясь руками за ящики со столовым серебром.

Боялась засыпать.

Ждала утра, глядя на усыпанное звездами небо, думала, чем же она так прогневила Богов? Какой ужасный грех совершила, что ей выпала столь незавидная судьба? Думала. Гадала. Но ответов не находила.

Еще около трех недель обоз пленников и конвоиров двигался по главному тракту. Скрипел колесами, топал копытами и стенал голосами рабов. Невольников. Многие заболевали. Эра видела их потные от жара лица и словно остекленевшие глаза. И слышала со всех сторон жуткий кашель, что вырывался из их легких с сиплыми хрипами. Некоторые, засыпая на коротких привалах, больше не просыпались. Дети оставались без родителей. Испуганно жались к знакомым, плакать боялись. Только с искренней, совсем еще юной ненавистью смотрели на всадников в темно-синих, теплых одеждах.

Наэра, набравшись смелости, выудила из телеги теплый, пуховый платок, и куталась в него, ожидая наказания. Но того не последовало. Пугающий светловолосый Горшарский командир лишь раз окинул ее внимательным, цепким взглядом, подмечая своеволие.

А снег сыпал с темного, низкого неба не переставая. Заметал дороги, заставлял ежится. Эра подвязывала отрывающуюся подошву галоши шнурком, но это помогало мало. Ноги быстро становились мокрыми. Мерзли. Пальцев несчастная не чувствовала. Только боль.

Когда они наконец достигли перевалочного пункта – занятого врагом, маленького поселения почти на границе двух государств, пленники еле переставляли ноги. Всех их разместили в школе при старой церквушке. Мужчин, женщин, детей – всех вместе. Загнали как скот в классные комнаты и поставили у каждой двери надзирателей. Наэра жалась ближе к закопченной, саманной печи. Отогревалась. Прижимала к себе какую-то непрестанно дрожащую девчушку. Дышала горячим в ее макушку. Растирала детские плечи. Жалела. Прятала ото всех свою шкатулку. Недоверчиво смотрела на остальных. В основном на молодых парней, что были заперты с нею вместе.

Дико хотелось есть.

И помыться.

А еще - закрыть глаза и не просыпаться больше.

Эра устала. Смертельно устала.

Понимала, что в этом месте будет решена ее дальнейшая судьба. Их всех – угнанных из родных домов Ансалийцев. Из случайно услышанного от солдат разговора девушка поняла, что отсюда лишь некоторые отправятся в столицу Горшара, остальных погонят на запад, к добывающим медь и драгоценные камни шахтам, а девчонок в работные дома при них.

От всех этих мыслей делалось страшно. Очень.

Наэра, глубоко вдохнув, прикрыла глаза. Приткнулась к холодному брусу стены. Обняла свои продрогшие колени.

Провалилась в сон.

И снова маленький мальчик, смеясь, бежал от нее прочь, оставляя грязные следы пепла на искрящемся в свете яркого, полуденного солнца, снегу.