Глава третья

За ними пришли на четвертый день. За Эрой и двумя другими женщинами.

Выволокли на улицу почти за шкирку, как котят. Велели идти по узкой, расчищенной от сугробов дорожке. Мимо пустующих домов и заброшенной фермы. Вверх по пригорку, за садом и церковью. Туда, где возвышалась большая усадьба, принадлежавшая когда-то местному управителю, а теперь оборудованная под удобства воинов Горшара.

Наэра никогда не видела таких больших и дорогих домов. Не видела широких, устланных коврами, лестниц и золоченых перил. Огромных люстр, с тысячами свечей и тяжелых, бархатных штор. Не видела библиотек и резных колонн, мраморных статуй обнаженных, прекрасных дев и мужественных юношей. Отворачивалась, краснела. С отстраненным любопытством смотрела на сваленные в кучу портреты бывших хозяев дома, на разбитые рамы и изрезанные полотна. На их месте красовался теперь герб завоевателей. Пятиглавая змея, обвившая меч на фоне пламени. Как знак силы, мудрости, отваги, первенства и величия.

- Не сотвори зла, не умолчи о зле, не будь злом, - зашептала себе под нос, отворачивая лицо от множества желтых, холодных глаз твари.

- Что ты там бормочешь, интарка? – пихнул ее в спину один из конвоиров.

Эра промолчала, направляясь вперед по длинному, светлому коридору. Старалась переступать бесшумно, но огрызок подошвы с каждым шагом приглушенно шлепал о каменные плиты пола. Чвакал, скрипел. Непозволительно громко отлетая эхом от высоких сводов потолка.

Их завели в большую, залитую светом залу. С огромным камином и широкими диванами. Множество растений радовали глаз буйством зелени и цветением. Сладкий аромат висел в воздухе, напоминая девушке о такой еще неблизкой весне. У широкого окна стояло массивное фортепиано, на тонких резных ножках, рядом - златострунная арфа. Переливалась в лучах утреннего солнца, казалась хрупкой и сказочной. Наэра не знала, что это такое, но ощутила волнительное желание прикоснуться к этому странному предмету, погладить его гибкий стан и тонкие золотые нити, что так ярко переливались на свету, отбрасывая блики на темный ворс ковра. Бросила мимолетный взгляд на свои натруженные, огрубевшие и израненные ладони и тут же привычно подавила в себе этот сиюминутный, эмоциональный порыв. Уродство не должно касаться прекрасного. Даже в глупых, невозможных мыслях.

Он сидел на высоком стуле за круглым столом. Завтракал. Уверенно управлялся ножом и вилкой, разрезая умопомрачительно пахнущий бекон и яйцо с растекшимся по тарелке желтком. Эра против воли шумно сглотнула, а желудок скрутило в болезненном спазме. Даже голова закружилась. Повело.

Прикладывал к блестящим от жира губам идеально белую салфетку. Игнорировал совершенно вошедших. Отпивал из маленькой кружечки исходящий паром напиток. Намазывал на хрустящий хлеб желтое, подтаявшее масло и яркий, сладкий джем. Медленно жевал, глядя на вазу с фруктами и шкаф с книжными полками. Не спешил. Получал удовольствие от трапезы. Светлые его волосы были еще влажными, после утреннего купания, и небрежно зачесаны назад. Ниспадали тонкими прядями у висков. В слегка заостренном ухе блестела длинная, сапфирового цвета серьга. Наэра впервые видела, чтобы мужчины носили серьги, да еще и такие… Замысловатые. Светлая рубашка удачно оттеняла его смуглую кожу. Темные, кожаные ремешки на руках и торсе делали его вид необычным. Горшарский предводитель был редким мужчиной. Породистым. Запоминающимся. Необычным. Как тот странный, блестящий предмет у окна и тварь на гербе в просторном холле. Лощеная, холодная и скользкая красота. Пугающая. Не зря, видимо, природой задумано, что самые яркие и красивые змеи – самые ядовитые.

Он был яд.

Он был сила.

И он смотрел на сжавшуюся под его пристальным вниманием Эру.

- Вы пойдете помогать на кухню. Прошлой кухарке нездоровится. Умеете? – наконец заговорил мужчина, отодвигая от себя тарелку и откидываясь на высокую спинку стула.

Все трое, переглянувшись, согласно кивнули.

- Вот и славно, - растянул губы в улыбке господин, - Митт, проводи.

Гвардеец с пышными усами почтительно поклонился, направился прочь из залы, поманив за собой пленниц. Те двинулись следом.

- А ты останься, интарка, - донеслось в спину Наэре.

Замерла, испуганно хлопая глазами, уставилась на прикрытую перед самым ее носом резную дверь.

Обернулась, сжимая в потных ладонях края жилета.

Он долго смотрел на нее, а она в пол. Не осмелилась поднять глаз. Слушала треск поленьев в камине, разглядывала мозаику камня, выглядывающую из-под ковра. Боялась лишний раз вдохнуть.

- Твое имя? – наконец спросил мужчина, разрывая гнетущую тишину.

- Бурс, - ответила пленница, все так же глядя себе под ноги.

- Я спросил, как тебя зовут. А не родовое имя твоего мужа.

- После замужества, это мое имя, господин, - прошептала Эра, вздрогнув от его тона.

- Не испытывай мое терпение, интарка. Как нарекла тебя мать? – отпил из кружки, отставил ее в сторону. Поднялся.

- Эра, господин надзиратель. Наэра, - ответила, отступая назад. Вжимаясь спиной в дверь.

- Что оно значит на вашем наречии? – не унимался вражеский командир, подходя все ближе.

- Грех, - выдохнула, плечи осунулись, - тайный грех.

- Занимательно. Тайный грех… Это что, блуд по-вашему?

- Да, господин.

- Ты блудница, интарка? – в его голосе слышались смешливые нотки. А вот Эре было невесело. Напротив, несчастную всю затрясло, к лицу хлынул жар, руки до судороги вцепились в ткань платья. Плотская связь вызывала в ней отвращение. Значила только боль, страх и разбитые надежды. Потери.

- Я верная мужняя жена, с моей первой женской крови, - вздернула высоко дрожащий подбородок. Смахнула с ресниц предательскую влагу.

Дурацкое имя. Дурацкая жизнь. Почему каждое встреченное на ее пути существо так яростно стремиться причинить ей боль? Есть ли в этом, таком большом и ярком мире, что-то, кроме нее? Что-то хорошее, что предназначено хрупкой, уставшей женщине с именем грех? Или только мытарства, ненависть и жалкие крохи тепла? Она и правда грех… Грязь… Права была Галида…

- С первой крови? – переспросил Горшарец, будто бы не расслышал. – Сколько тебе было лет?

- Четырнадцатое лето, господин…

- Дикари. Иди за мной, Наэра!

Прошел мимо, толкнул уверенно створку двери, направился по уже знакомому коридору. В холле начал подниматься по лестнице. Эра замерла у каменных ступеней, глядя на светлый ковер с тончайшей вышивкой, а затем на свои грязные галоши. Замешкалась. Недолго думая, стянула их, схватив в руки, робко ступила на такую роскошную и явно дорогую вещь. Ее темно-коричневые, выцветшие чулки смотрелись, как надругательство над гостеприимством этого дома.

Господин только снисходительно хмыкнул, глядя на ее нелепый вид. Пошел дальше, слыша за спиной тихий шорох ее платья и едва различимые шаги.

Скрипнул дверьми хозяйских покоев, что до прибытия распределителей будут его прибежищем, двинулся к тончайшей, полупрозрачной шторке, отодвинул. Поманил за собой рабыню. Остановился у широкой купели.

- Там на полках мыло и полотенца, благовония и масла. Вымойся. От тебя несет, как от псарни.

Собрался уходить.

- Но тут нет воды, - пискнула Эра, оглядываясь по сторонам.

Мужчина вздохнул, окинул ее недовольным взглядом, прошел мимо, нагнулся над чугунной ванной и легко крутанул вентиль. Затем другой. Тонкие трубки задрожали, громко дребезжа, касаясь друг друга. Зафырчали, и булькнув извергли две проворные струйки воды. Одна исходила паром.

Эра испуганно отпрыгнула в сторону, округлив и без того большие глаза.

- Как наберется, закрутишь обратно. Поняла? —спросил воин, старательно пряча ухмылку, глядя на ее ошарашенное лицо.

Девушка только кивнула.

Выдохнула с облегчением, только когда глава конвоиров вышел. Оставил ее одну. Загремел чем-то за стеной. Расслабиться окончательно из-за этого не получалось. Бедняжка то и дело косилась на тонкую ткань, за которой просматривались очертания большой кровати под балдахином, и массивное кресло.

Осмотрелась.

Осторожно опустила обувь на блестящую, гладкую поверхность пола. Прошла к полкам. Озадаченно уставилась на множество банок и баночек с надписями. Читать Наэра не умела, а потому принялась открывать каждую, принюхиваясь. О мотивах мужчины, что гремел за тонкой стеной, старалась не думать. Все равно не в ее силах было что-либо изменить.

Почувствовав знакомые ароматы хвои и ромашки, выбрала две эти склянки. Прихватила большое зеленое полотенце и подошла к ванной, что уже была наполнена больше, чем наполовину. Опасливо перекрыла воду, опустила в исходящую паром купель ладонь. Горячо. Приятно.

Выдохнула.

Обернулась к высокому – в целый человеческий рост зеркалу, уставилась на свое отражение. Прикусила нижнюю губу и принялась стягивать с себя грязную одежду. Расплетать косу. Сложила все аккуратной стопочкой у ног и снова взглянула на себя. Откинула через плечо волосы, что тяжелой волной прикрыли ее спину и бедра. Повертела головой, отмечая непривычную для себя бледность и темные, синюшные круги под глазами. Скользнула взглядом ниже. Широкие бедра, то, что так презирала в ней свекровь и так любил неугомонный муж. Острые ключицы, не такая высокая, как в юные годы, но по-прежнему пышная грудь. Темные, коричневые ареолы сосков, подрагивающий живот с неровным, рванным шрамом от пупка почти до самого лобка, прятался в черных, курчавых волосках – свидетельство того, что она ни на что негодная. Что не смогла сама разрешиться от бремени, дать сильное потомство, как говорила ей старая Галида. Но и напоминание того, что она была матерью. Горькое напоминание… Пусть и недолго, совсем чуть-чуть, но урвала себе счастья у жизни - маленький, совсем крошечный кусочек. Эра тогда была так счастлива…

Всхлипнула, облапив холодными пальцами свой живот.

Вздрогнула, поворачивая голову в сторону дрогнувшей, прозрачной занавески.

Он стоял там, сокрытый в тени высокого шкафа. Стоял и смотрел прямо на нее. Девушка видела только его огромный, напряженный силуэт. Повернулась к нему вся, вытирая тыльной стороной ладони горячие слезы, что лились по ее щекам.

- За что ты желаешь мне кары, пес? За что хочешь мне наказания? Боги накажут меня за это. А я уже наказана, так наказана… так наказана, пес, что дышать не могу. Тут ничего не осталось! – Ударила себя в грудь – туда, где заходилось в бешенном галопе ее израненное сердце. – Ты лучше убей меня! Утопи в своем огне и черноте! Ты можешь, я знаю! Чувствовала! Закончи все сейчас! Или уйди! Не заставляй меня быть еще большим грехом, чем я уже есть! Что тебе нужно? Что нужно вам всем…

Осела на пол, цепляясь рукой за бортик ванной. Задышала часто-часто, сотрясаясь всем, покрытым мурашками, телом. Боролась с подступающими рвотными позывами. Воздуха не хватало, в груди пекло, перед глазами плыло. Казалось, еще немного, и свет померкнет.

Силуэт за шторой дрогнул, отступил еще больше в темноту и скрылся окончательно, тихо хлопнув дверью напоследок.

Эра еще долго сидела на полу чужой купальни, чужого дома, чужой жизни и рыдала. Выла, скулила, цеплялась пальцами в грязные волосы, остервенело царапала проклятый шрам. Оставляла алые полосы на коже. Вскрикивала.

Поднялась, переваливаясь вперед, падая в остывающую воду, что расплескалась во все стороны. Крутанулась вокруг себя, запутавшись в волосах. Задержала дыхание, глядя из-под водной ряби на выбеленный потолок…

Успокаивалась долго.

Купалась уже в холодной воде, намыливала кожу, вспенивала волосы.

Не обернулась, когда услышала уверенные шаги и спокойный, равнодушный голос:

- Твое тряпьё я выкину. С этого дня носишь это. Никаких платков. Прислуживаешь лично мне. И больше никакого пренебрежительного тона, интарка. Мне плевать на твоих богов! Они тебя не накажут, Эра! А я могу! Хочешь сдохнуть, попробуй еще раз дерзнуть! Смерть твоя будет долгой и мучительной. Такой, что кара твоих несуществующих небожителей покажется тебе недосягаемой мечтой! Ты поняла меня, женщина?

- Да, господин…

- Налл.

- Да, господин Налл, - прошептала бледными губами девчонка, прикрывая глаза. Не оборачиваясь.

У Наэры появился новый хозяин.

- Вот и славно! Вот и умница! Как закончишь, спускайся вниз. Для тебя есть работа…

Девушка шла по коридору в простом, но дорогом платье темно-зеленого, болотного цвета. В мягких туфельках и светлом переднике. Влажные волосы непривычно, неправильно лежали свободной волной на спине. Седина в них переливалась всеми оттенками белого. Встреченные солдаты замирали, оборачивались ей вслед.

Эра шла, низко опустив голову. Почти не дыша. То, что он заставил ее сделать, было недозволительным. Непростительным.

Грешным…

В тот день он заставил ее вытирать пыль с многочисленных стеллажей с книгами. Сам сидел на низком диванчике, листал какой-то том и смотрел на нее поверх желтых страниц с рукописным текстом. Прожигал своим ярким, голубым цветом. Таким насыщенным, что соперничать с ним могло лишь безоблачное, погожее летнее небо. Отдавал короткие приказы, ругал. Запрещал собирать волосы в хвост или плести косу.

Выделил комнату-каморку на первом этаже, заваливал поручениям, выполняя которые, девушка всегда находилась при нем.

По поселению и среди пленных быстро поползли слухи, что овдовевшая позавчера интарка греет постель всему вражескому отряду, а их лидеру особенно. Ее стали сторониться, больше не считали своей. А однажды, когда бедняжка развешивала выстиранные вещи на заднем дворе, одна внушительного вида дама, угнанная вместе с Эрой из их поселения, оттаскала ее за волосы. Плевала в бледное девичье лицо смрадной слюной, крича на всю округу:

- Горшарская подстилка! Шлюха! Вражеская шлюха! Как только земля таких носит?! Хорошо устроилась, перебежчица?! Смачным хером тебя имеет ихний командир?! Тварь! Подлая тварь! Слава небу, Галида не видит этого позора! Упокой Боги их с бедным Саниром души! Опусти! Опусти свои подлые глаза, интарское отродье!

Макала ее разгоряченным лицом в снег. Пинала. Куражилась, под одобрительные выкрики других пленников.

Эра не сопротивлялась.

- Так ее, песью подстилку!

- Бей, Куша! Бей!

- Позор!

- Предательница!

- Грязная девка!

- Да придушить ее и делу конец!

И Куша пыталась удушить.

Утопить в снегу не сделавшую никому из них ничего плохого, девочку. Но Наэра их понимала. Их всех, кто желал ей смерти. Понимала и прощала. На их долю выпало так много несчастий, так много бед, что просто был необходим кто-то, подобный ей. Тот, на ком можно отыграться, выплеснуть боль и страхи. Выплеснуть все тревоги. Им не посчастливилось встретить на своем веку времена отчаяния и скорби… И если таким образом они могли облегчить свои души…

- Отпусти ее!

Его голос, как всегда спокойный и ровный, перекрыл тогда все недовольные возгласы толпы, что в одночасье замерла. Согнулась, задрожала в унисон, одолеваемая страхом.

Молодая женщина, продолжала сжимать волосы Эры с своей руке, неприязненно глядела на Горшарца.

- Пусти.

Но только сильнее дернула девушку, вдавила лицом в снег. Истерически захохотала.

Смех ее оборвался оглушающим хрустом.

Большое тело навалилось на Эру сверху. Окружило запахом пота и смерти. Несчастную под ней затрясло. Забило крупной дрожью. Девушка закашлялась, глотая хлопья снега. Толпа пораженно молчала.

Кто-то из солдат стянул с нее труп, выдернул из сугроба, пытался поставить на ноги. Наэра покачнулась, ошалело озираясь по сторонам, упала на колени, безуспешно пытаясь расстегнуть ворот высокого платья. Чувствовала на себе десятки пораженных случившимся неприязненных взглядов. Для них с того самого мгновения, как шея Куши неестественно вывернулась, Эра стала врагом. Ненавистной. Никого не убившей убийцей.

Он отрезал ей путь домой.

Обрубил последнюю надежду.

Сломал вместе с шеей благочестивой Ансалийки.

Следующие полтора месяца Налл не позволял интарке покидать дом. Заваливал ее работой в стенах чужой усадьбы. Лично сам все контролировал. Проверял.

Всегда ее сопровождал кто-то из гвардейцев.

А Эра…

Эра просто существовала…

Когда морозы стали особенно лютыми, а пурга и метели заносили снегом все окружные и подъездные дороги, в поселение прибыл распорядитель со своими людьми. Человек очень важный в Горшаре, приближенный к самой королевской семье. Входивший в совет императора, а до того и в совет его отца. Медлить не стал. Отобедав, велел собрать всех рабов в большом амбаре. И все под контролем прибывших вместе с ним служивых.

Наэра тогда, как раз, поливала цветы в малой оранжерее. Не ведала о гостях и сборах. Встрепенулась, когда, громко шандарахнув дверью, в помещение влетел господин. Он швырнул ей под ноги ее старые вещи и галоши. Велел, не терпящим возражения тоном:

- Переодевайся, Эра! И слушай меня внимательно.

И рабыня слушала, покорно натягивая на себя привычное платье. Смотрела в напряженную мужскую спину.

- Он будет смотреть зубы. Задавать вопросы. Молчи! Делай вид, что ничего не понимаешь. Прикидывайся полоумной, хворой. Чихай, кашляй, пускай слюни! Ты должна вызвать в распорядителе отвращение. Поняла?

- Зачем? Меня отправят на рудники…

- Это и требуется.

- Зачем?

- Много вопросов, интарка! Делай, как говорят!

Налл злился, нервничал. Это было видно по его дерганым движениям и хмурому залому бровей, когда мужчина обернулся. Придирчиво осмотрел стоявшую перед ним девушку и скривив породистое лицо, вдруг зачерпнул горсть земли из ближайшего цветочного горшка. Подошел к ней вплотную и зло принялся размазывать почву по ее лицу и волосам. Рукам. Запихнул грязный палец меж приоткрытых девичьих губ, повел им по зубам. Замер, глядя на ее рот. И вдруг протолкнул палец глубже, коснулся языка, щеки. Двинул его туда-обратно, а затем еще раз и еще. Зрачки конвоира расширились. Дыхание стало тяжелым, глубоким. Эра, вздрогнув, отпрянула в сторону.

Мужчина, тряхнув головой, уставился на свою руку, словно видел ее впервые.

- Ты поняла, Наэра?

- Да.

Повел ее за собой прочь из дома, через все поселение, к огромному амбару у старой фермы.

Эра едва за ним поспевала, почти бежала. Прятала лицо от хлестких вихрей метели и не была уверена, что поступит так, как он ей велел.