3 глава

Я не знаю, что официант подсыпал в стакан, но эффект… ломает его. Словно вырвали предохранитель.

Ровно через полчаса прокурор вдруг замирает. Не просто останавливается. Каменеет. Будто прислушивается к какому-то чудовищному гулу внутри своего черепа. Потом его взгляд, тот самый, ледяной сканер, мутнеет. Наливается густым, животным жаром. Он упирается в меня. Не смотрит — выжигает. Будто я не человек, а единственная соломинка в захлестывающем его урагане.

— Ты, — хрипло вырывается у него. Это не имя, не обращение. Это хрип раненого зверя. — Идём.

Мир схлопывается до размеров этого слова. Это не приказ. Это приговор. Весь воздух вырывает из моих лёгких одним махом. Внутри взрывающаяся паника, белая и беззвучная. Я инстинктивно вжимаюсь в спинку стула, но он уже впивается пальцами в моё запястье. Его хватка раскалённые стальные клещи. Боль пронзает до кости, и я знаю — завтра здесь будут синяки. Он дёргает так резко, что суставы мои хрустят, а я соскальзываю со стула, едва не опрокидывая стол.

Он идёт. Не идёт, а проходит, словно бульдозер через хлипкие баррикады. Толпа перед ним расступается, заглатывая удивлённые возгласы. Я спотыкаюсь, мои каблуки скользят по полу, ноги заплетаются в подоле этого дурацкого платья. Он тащит меня, как неодушевлённый груз. Я лечу за ним, и отчаянное «нет» бьётся в моём горле, но не может пробиться наружу, только беззвучный стон. Музыка, свет, мелькающие лица — всё это превращается во что-то абстрактное. Моё сердце колотится где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в ушах.

Охранники у входа лишь переглядываются. Их лица каменные маски безразличия. Администратор в лобби отеля, молодая девушка, бросает на нас один быстрый, почти испуганный взгляд и тут же отводит глаза. Её пальцы лихорадочно роются под стойкой, и она, не глядя, протягивает ему ключ-карту. Без слов. Без вопросов. Как будто так и надо. Как будто этот спектакль с принудительным уводом разыгрывается здесь каждую ночь.

Меня ведут, и у меня нет ни голоса, ни силы, ни права сказать «стоп». Он в каком-то своём, химическом, зверином мире. И мне страшно.

Подходим к двери номера. Он прикладывает карту-ключ. Щелчок замка за спиной звучит громче любого хлопка. Это не просто звук — это финальный засов, опускающийся между мной и миром. Мою руку отпускают, и на секунду в запястье вспыхивает ледяная, онемевшая боль от его хватки. Я машинально растираю кожу, глотая воздух, который в этой пустой прихожей кажется спёртым и мёртвым.

Он оборачивается. Его движения нерезкие, но в них звериная, сконцентрированная целеустремлённость. Он не сводит с меня глаз, пока его пальцы, большие, сильные, впиваются в узел галстука. Не развязывают, а рвут его, сдирая с шеи и бросая на пол. Шёлк падает беззвучно. Его глаза в полумраке номера горят первобытным огнем. Дикий, лишённый мысли, чисто инстинктивный блеск. Это взгляд хищника, который загнал жертву в тупик и теперь наслаждается её дрожью.

Я делаю шаг назад. «Беги» — кричит каждый нерв, каждая клетка, сжимаясь в спазме от ужаса. Но спина уже упирается в стену. Бежать некуда. И он не идёт. Он срывается с места.

Одним взрывным, пружинистым движением, он преодолевает расстояние. Это не прыжок — это бросок. Я не успеваю вскрикнуть, поднять руки, сгруппироваться. Моя спина со всей силы впечатывается в стену. Удар отдаётся звоном в затылке, а из лёгких с хрипом вышибает весь воздух. Мир на секунду уплывает в чёрные точки.

Прежде чем я успеваю вдохнуть, его ладони сжимают мое лицо. Грубо, по-хозяйски, как тиски. Пальцы впиваются в виски, в скулы, приподнимая мой подбородок с такой силой, что шея неприятно напрягается. Его горячее дыхание бьёт мне в лицо. Оно пахнет дорогим, выдержанным виски и чем-то резким, чужеродным, сладковато-металлическим.

Сердце бьётся бешеными, отчаянными ударами, угрожая проломить ребра. Я смотрю в его глаза, ищу в них хоть крупицу осознанности, того прокурора, который видел меня насквозь. Но там только пустота и пугающая неконтролируемая похоть. Я скольжу взглядом к его приоткрытым, влажным губам, и меня охватывает тошнотворная дурнота.

Где же Ратмир? Где этот спасительный хлопок по плечу, крик «Всё, стоп, игра окончена»? Но тут только гул нарастающей тишины в ушах и этот человек, чьё тело прижимает меня к стене.

Он наклоняется. Его тень поглощает меня целиком.

И он... не целует. Не пробует. Не спрашивает.

Он захватывает.

Его губы припечатываются к моим с такой силой, что наши зубы сталкиваются, а потом он прикусывает мою губу с такой силой, что во рту расползается солоноватый привкус крови. Этот поцелуй грубый, влажный, бездушный. Прокурор целует так, будто забыл, что перед ним живой человек. Только слепая жажда. Только неумолимая потребность.

Я замираю. Весь мир сужается до точки соприкосновения наших ртов. Внутри поднимается вихрь — ужас, стыд, отвращение смешиваются в одну леденящую кашу. Вдобавок испытываю чудовищную, незнакомую боль. Не от синяков. Боль от того, что насилуют мой рот, лишая ощущения неповторимости поцелуя.

Меня никто никогда не целовал. В моих грезах первый поцелуй совершенно другой. Нежный. Робкий. Полный трепета. С любимым человеком, с которым вся жизнь впереди. В реальности поцелуй имеет сокрушительную силу. Влажные чавкающие звуки. Чужой, горячий язык. Прокурор грубо вторгается в мой рот, обшаривает его, будто проверяя, что можно забрать. Он не целует. Он метит.

Мои губы немеют почти сразу. А потом начинают ныть — непривычно, тупо, унизительно. Боль, будто сдирают кожу раскалённым песком. Предательские, горячие слёзы подступают к глазам. Я зажмуриваюсь. Его горячее дыхание обжигает. Его руки сжимают моё лицо, пригвождая к месту. Я не могу дышать. Не могу вырваться.

Я обездвижена. Его большое, горячее тело прижимается ко мне со всей силой, лишая пространства, дыхания, выбора. От него исходит жар, как от печи. Это чувствуется даже сквозь ткань рубашки. Одной рукой он продолжает удерживать мое лицо, другую опускает на ногу и задирает подол платья. Его пальцы впиваются в бедро. Скорее всего, и там будут синяки.

Я не дышу. Воздух застрял где-то в груди комом. Его слишком много. Его запах, его жар, его слюна во рту — он заполняет все. Я уже не отдельный человек. Я — продолжение его одержимости. В висках стучит одна мысль, ясная и разрывающая: «Это мой первый поцелуй…. Первый…». Она причиняет физическую боль, острее, чем его пальцы на бедре.

Он будто чувствует мою скованность, на мгновение отрывается и даже на пару миллиметров отстраняется. Его мутные, пустые глаза фокусируются на моем лице. На губах блестит слюна, то ли моя, то ли его, не знаю.

— Всё будет хорошо, сладкая, — выдавливает он хриплым, чужим голосом. В нём нет успокоения. Только сипящее обещание продолжения. От этого «сладкая» по коже пробегают противные, ледяные мурашки. Он — зверь, и я у него в пасти.

— Всё будет хорошо, — бормочет он, уже не глядя мне в глаза. Его голова склоняется к шее. Губы шарят по коже, а потом зубы впиваются. Не игриво. Не страстно. По-звериному. Оставить метку, как самцы метят свою самку.

Я вздрагиваю всем телом, и тонкий, перепуганный вскрик вырывается наружу. Боль острая, унизительная. Шумно дышу, мысленно поторапливаю сводного брата. Впервые я отчаянно жду своего мучителя, как избавления. Секунды растягиваются в мучительную вечность. Я прислушиваюсь к каждому шуму за дверью, надеюсь на скрип, на стук, на голоса.… Надеюсь, что он успеет, прежде чем случится непоправимое. Время идет на считанные секунды.

Никто не идет.

А властная рука уже ползет у меня за спиной. Пальцы нащупывают молнию. Не ищут — знают, где она. Металлический язычок захвачен, и он дергает его вниз. Резко. Надрывно. Ткань расходится с сухим, роковым шуршанием.

Холодок, пробегающий по голой спине, обжигает сильнее огня. С меня стягивают платье, а я не в состоянии выразить протест. Наблюдаю за этим со стороны, как будто это происходит не со мной. Протест застревает в горле. Я лишь сглатываю ком беззвучного крика. Кожа покрывается мурашками — не от желания, а от леденящего ужаса, когда я остаюсь в одном белье. Шелк платья, шелестя, оседает на ковер темным пятном.

Прокурор делает шаг назад. Окидывает меня холодным и одновременно пылающим взглядом, оценивает, как вещь на аукционе. Мои руки дрожат мелкой, предательской дрожью, но я не могу заставить их подняться и закрыть меня. Я просто шумно дышу, не в состоянии унять мандраж и дрожь.

— Красивая… — бормочет он.

Его пальцы, холодные и сухие, проводят черту по моей коже от плеча до запястья. След будто выжигает. Его глаза опускаются, и я понимаю, куда потянется рука. Когда его пальцы касаются спереди застежки бюстгальтера, я скрещиваю руки на груди и выдыхаю хриплое:

— Послушайте.… Это… ошибка…

Он не слышит. Он уже принял решение. Слова просто виснут в пустоте комнаты. Внезапно прокурор наклоняется и сгребает меня в охапку. Я вскрикиваю — коротко, глупо, как мышь в когтях кошки. Ахаю, когда оказываюсь на поверхности жесткого матраца. Он нависает, заслоняя свет от лампы, превращаясь в черный силуэт. Его глаза блестят в полумраке, бегая по моему лицу, телу, выискивая слабое место. Он скидывает пиджак, и тот падает поверх моего платья. Лихорадочно расстегивает маленькие пуговицы на своей белой, безупречной рубашке.

Его губы снова атакуют мои. Язык хозяйничает у меня во рту, высасывая последний глоток воздуха, последнюю крупицу воли. Он сосёт мои губы, то нижнюю, то верхнюю, с болезненной жадностью, прикусывает, и в этой мелкой боли проступает контур кошмара. Мир сужается до темноты за сомкнутыми веками, до этого влажного рта и тяжелого дыхания.

Внезапно я чувствую, как отрываюсь от матраса. Он подхватывает меня, как трофей, и вжимает в свою обнажённую грудь. Его кожа не просто горячая, она пышет жаром, будто внутри него костер. Моё слабое сопротивление — шевеление пальцев, попытка отклонить голову — не замечают. Я погружаюсь в полуобморочное состояние, где граница между реальным насилием и галлюцинацией от ужаса стирается. Комната плывёт, звуки доносятся приглушённо, только его хрип, стук собственного сердца в висках и пугающая тишина моей беспомощности.

— Хочу тебя… — его голос, грубый и прерывистый, обжигает ухо. — До безумия…

И прежде чем я успеваю понять, он хватает мою безжизненную руку и с силой прижимает её к себе ниже пояса. В ужасе распахиваю глаза. Всё внутри замирает, а потом обрывается в ледяную пустоту.

Сквозь тонкую ткань его брюк под моей ладонью пульсирует что-то огромное, чудовищно живое и требовательное. Это не часть человека — это отдельная, слепая сила, нацеленная на уничтожение. Его член, будто второе сердце, бьётся в такт моему отчаянному, сдавленному страху.

Время останавливается. Я чувствую каждый мучительный стук этой пульсации в своей ладони, которая кажется мне чужой. Мой выдох вырывается рваным, беззвучным стоном. Это больше, чем страх. Это осознание. Физическое, осязаемое доказательство его власти и моего полного плена.

— Прошу…

Слово застывают в воздухе тонкой, оборванной нитью. Он не слышит. Он слышит в нём что-то другое. Его понимание — это зеркало-урод, искажающее мой страх в похоть. Он отпускает мою руку, и она падает, как отрубленная. Движения его стремительны, лишены всякой нерешительности — рывок, и ткань срывается, холодок воздуха бьёт по коже, а следом — жар его ладоней, грубо раздвигающих мои бёдра.

Я вскрикиваю. Воздух вышиблен из лёгких. Сердце не замирает, оно, кажется, разрывается в груди, разлетаясь осколками по рёбрам. Его дыхание, горячее и влажное, обжигает внутреннюю поверхность бедра. Я зажмуриваюсь так сильно, что в глазах вспыхивают искры. Всё тело — один сплошной нерв, натянутый до предела. Пальцы впиваются в простыню, рвут ткань. Пусть это будет сон!

Но язык, шершавый и влажный, щетина, царапающая нежную кожу, дыхание, в котором слышен его собственный животный азарт — это чудовищная, неоспоримая реальность. Тело вздрагивает судорожно, как от удара током. И предает. О, боже, оно предает с головой. Изнутри, из самой глубины, куда не достаёт воля, выползает тёплая, густая волна. Она растекается по жилам не золотом, а расплавленным свинцом, тяжелым и постыдным. Тепло устремляется вниз, к самому эпицентру кошмара, сжимая всё внутри.

Я пытаюсь свести ноги — жалкая, запоздалая попытка бунта. Но мышцы не слушаются, они мягки и податливы. Мне жарко. Не от стыда, а от этой измены собственного тела. Безумный, едкий стыд смыкается в горле комом. Тело… тело живёт своей тихой, постыдной жизнью, откликаясь на язык, на прикосновения, на зов, против которого у меня нет защиты.

Он сбрасывает брюки. Щелчок ремня, как выстрел. Шорох ткани, падающей на пол. Он нависает, и его горячее, липкое от пота тело придавливает меня к матрасу, вытесняя последний воздух. Я замираю, инстинктивно понимая, что сейчас произойдет.

И он входит.

Резко. Грубо. Без мысли, без вопроса, без права на отказ. Чужое тело насилует моё, разрывая изнутри. Это не близость. Это — акт агрессии.

Раздирающая боль, которую невозможно описать словами, пронзает меня снизу доверху. Крик вырывается сам собой, хриплый, нечеловеческий. Мои пальцы впиваются в его каменные плечи, когти рвут кожу до крови, но он глух к этому. Он не чувствует ничего, кроме собственного движения. Он двигается быстро, методично, глубоко, выворачивая всё нутро наизнанку. Каждый толчок будто сажает меня на раскалённый кол.

Слёзы не катятся по щекам, они закатываются мне в уши, горячие и солёные, заглушая все звуки, кроме его тяжёлого дыхания и хлюпающего звука насилия. Горло сжимается от крика, становится сухим и беззвучным.

И вдруг пытка обретает новое измерение. Я чувствую, как меня заливает волна горячей, липкой жидкости. Это отвратительно, это унизительно до тошноты. В момент этой кульминации его тело резко дёргается, судорожно замирает, он издает хриплый стон. И всё прекращается.

Наступает тяжелая влажная, пахнущая чужим потом и чем-то медным, тишина. Сквозь мутную пелену слёз я вижу, как его взгляд медленно проясняется. В нём появляется туманное, пьяное осознание содеянного. Он без сил отстраняется и грузно падает рядом на простыню. Его хриплое, прерывистое дыхание теперь единственный звук в комнате.

Я замираю, а потом, робко, по миллиметру, начинаю сползать к краю кровати. Мысль одна — бежать. Вырваться из этой клетки, смыть с себя этот кошмар ночи. Но побег длится секунду. Его рука, тяжёлая и влажная, накрывает меня, как капкан. Он сгребает меня в охапку, грубо прижимает спиной к своей потной груди. Его дыхание, горячее и пресное, обдает мой затылок.

— Спи. Утром разберёмся.

Голос все еще хриплый, но уже без страсти. В нём звучит лишь усталая фиксация факта и безраздельная власть. Тело его тяжелеет, погружаясь в сон победителя. А я лежу в его тисках, разорванная изнутри, с широко открытыми глазами, смотрящими в темноту. Утро бесконечно далеко, и разбираться уже не в чем. Всё уже произошло. Окончательно.