4 глава

Голова. Чёртова голова. В висках стучит тупым, тяжёлым молотом. Будто вчера неделю бухал, не просыхая. Со стоном приподнимаюсь на локте, прижимаю ладонь к виску. Давлю. Бесполезно. Монотонные удары продолжаются изнутри черепа, отдаваясь эхом в каждом зубе.

Состояние, как будто меня переехал асфальтовый каток. Топорное, разбитое. Язык прилип к нёбу, сухой и шершавый. Во рту мерзкий, затхлый привкус, будто кошки насрали и забыли закопать. Хочется пить до одури.

С трудом опускаю ноги с кровати, всё ещё не открывая глаз. От яркого света за веками заноет ещё сильнее. Кручу головой — скрипят позвонки, мышцы шеи и плеч отвечают тупой, неприятной болью. Странно. Вчера не дрался, не падал, в зале не изгалялся… С чего бы? Хотя, черт его знает. Последнее, что помню — клуб, виски, чей-то смех. Потом — провал.

Потягиваюсь, пытаясь разогнать эту свинцовую тяжесть. Кости хрустят, как сухие сучья. Наконец разлепляю веки.

И зависаю.

Потолок. Чужой. С модной, но уже потрескавшейся лепниной. Я медленно перевожу взгляд на шторы — тяжёлые, гостиничные. Сердце делает один тяжкий, холодный удар где-то под рёбрами.

Я не дома.

Тупая, мгновенная паника скручивает желудок. Оглядываюсь. Номер. Дешёвый гламур. Ковёр с пятнами, которые старались отчистить. И тишина, густая, давящая, нарушаемая только стуком в моих висках.

Поворачиваю голову и вижу... тело. Закутанное в одеяло с ног до головы. На подушке растрёпанные тёмные волосы.

Девка. Значит, всё-таки... загул. Ну, хоть что-то понятно.

Но почему в голове белый шум? Пустота? Я пытаюсь нащупать хоть какой-то обрывок вчерашнего — лицо, разговор, смех, первый поцелуй. Ничего. Только вата. Густая, звукопоглощающая вата на месте воспоминаний.

Мой взгляд скользит по полу. Разбросанная одежда. Пиджак на полу. Её смятое чёрное платье, почти разорванное, валяется рядом с пиджаком, как сброшенная шкура. Туфля под столом, вторая у мини-бара.

Было весело.

Но внутри не весело. Внутри тихий, леденящий ужас. Потому что это не похмельная дыра в памяти после хорошей вечеринки. Это провал. Чёрная яма. И из неё тянет холодом и кучей проблем.

Я медленно поднимаюсь с кровати, стараясь не скрипеть пружинами. Надо собраться. Надо вспомнить. Кто она? Откуда? Что, чёрт побери, происходило здесь вчера?

А тело под одеялом не шевелится. Спокойно спит. И от этого неловкого, гнетущего спокойствия становится ещё хуже.

Поднимаю с пола свою одежду. Брюки холодные и смятые. Глухое, тупое раздражение накатывает волной. Я не помню, как здесь оказался. Не помню, как их снимал. Эта мысль, что я был не в себе, что меня вело какое-то тёмное, забытое мной существо, злит сильнее всего.

Натягиваю брюки рывком. Ткань сопротивляется, шов впивается в кожу. Ещё один повод для злости. Застёгиваю ремень, щелчок раздаётся слишком громко.

Хватаю рубашку. Она пахнет дымом, чужими духами и потом. Ее потом? Моим? Меня от этого запаха начинает мутить. Я грубо засовываю руки в рукава, чувствую, как ткань натягивается на плечах. Запахиваю наспех, не глядя. Пуговицы не слушаются, пальцы становятся неуклюжими, толстыми. Я бормочу ругательство себе под нос. Чем дольше я здесь, тем сильнее давят стены. Нужно уходить. Сейчас же.

Но я не могу просто уйти. Потому что в этой постели лежит свидетель. Проблема. Живой, дышащий кусок моего провала.

Я поворачиваюсь к кровати, и волна ярости накрывает с новой силой. Она спит. Спокойно спит, пока у меня в голове ад, а карьера, жизнь, всё — висит на волоске, если вдруг вскроется что-то постыдное.

— Проснись, — мой голос звучит низко и жестко, тем тоном, который не терпит игнорирования. Не просьба. Приказ. Она не двигается.

Раздражение, копившееся с момента пробуждения, прорывается наружу, как пар из перегретого котла. Я делаю два резких шага, хватаю край одеяла и с силой дёргаю его на себя. Ткань со свистом слетает на пол.

Она вздрагивает всем телом, будто её ударили током. Глаза распахиваются — огромные, карамельные, но сейчас почти чёрные от расширившихся зрачков. В них немой, животный ужас, который бьёт по мне с физической силой. На миг я чувствую что-то вроде укола — не жалости, нет, а омерзения. От ситуации. От себя в ней. Она вжимается в матрас, её взгляд скользит по моему лицу, ищет хоть каплю человечности. Не находит. Видит только маньяка. Может, она и права.

Я её не знаю. Лицо — ноль в памяти. Молодая, слишком. Девятнадцать, от силы двадцать. Лицо слегка опухшее, будто она всю ночь плакала, а не получала удовольствие. Губы искусанные, в засохших корочках крови. Волосы спутаны в грязные пряди. Она ёжится от холода, пытаясь прикрыть себя руками — жалкий, бесполезный жест. Эта наигранная скромность бесит меня ещё сильнее.

— Имя? — спрашиваю приказным тоном. Голос звучит чужим, металлическим, как лезвие ножа о камень.

Молчит. Только дыхание сбивается на хрип. Глухая? Нет, вздрагивает на звук. Значит, просто боится. Удобно. Немой свидетель. Но глаза... в них читается всё. Она умеет говорить. Сейчас просто парализована страхом, как та лань, попавшая в капкан браконьера. И это наводит на мысль.

В голове складывается версия, холодная и логичная: её прислали. Подложили. В уплату долга, в качестве компромата, как оружие. У неё самой не хватило бы ни ума, ни смелости. Она — пешка. И это понимание не успокаивает. Оно превращает ярость в ледяную, сфокусированную злость. Нужно найти того, кто дергает за нитки.

— Кто тебя прислал? — делаю шаг вперёд, нависаю. Комната кажется тесной, воздух пропитан её страха. — Чья ты?

Она отползает к изголовью, спина упирается в стену. Простыню прижимает к груди так, что костяшки пальцев белеют. Молчит. Только смотрит. Этот немой, полный укора взгляд выводит меня из себя окончательно.

— Я спросил, кто тебя подложил! — мой голос взрывается, громоподобный в этой тишине. Я хватаю её за предплечье. Кожа холодная, влажная, под пальцами чувствуется мелкая дрожь. Она пронзительно вскрикивает, как птица. — Отвечай, тварь! Или ты думаешь, тот, кто тебя прислал, защитит тебя от меня? Он тебя уже сдал! Ты здесь одна!

Я трясу её за руку, несильно, но достаточно, чтобы её голова дёрнулась. Слёзы, наконец, прорываются и текут по щекам беззвучными ручьями. Но губы сжаты. Она не сдаётся. Или слишком хорошо выдрессирована.

Внезапно я отпускаю её руку. Она плюхается обратно на кровать, всхлипывая. Моё дыхание тяжелое, в висках стучит. Я отступаю на шаг, пытаясь взять себя в руки. Гнев плохой советчик. Нужен холодный расчёт. Нужно найти её слабое место.

Мой взгляд скользит по ней, по комнате, ища зацепку. И падает на простыню. Там, где она только что сидела...

Кровь. Небольшое, но отчётливое ржавое пятно.

Всё внутри замирает, а потом обрывается. Я прям вижу, как моя отлаженная, четко спланированная жизнь летит в тартарары. Версия с подставой обрастает новыми, чудовищными подробностями. Это уже не просто компромат. Я медленно поднимаю на девушку взгляд. Злость ушла. Осталась только холодная, абсолютная пустота и понимание масштаба пиздеца.

— Встань, — говорю я тихо, ледяным тоном, от которого мурашки бегут по моей собственной спине. — И начинай говорить. Прямо сейчас. Или я сам найду, как заставить тебя. И тебе это не понравится.

Я вижу, как она пытается подняться, как её руки мелко, предательски трясутся. Вижу, как её взгляд, словно притянутый магнитом, снова и снова скользит к тому ржавому пятну на простыне. В её глазах тот же леденящий ужас, что и у меня. Только я свой сжимаю в кулак, прячу за маской хладнокровия. А её ужас размазан по лицу, как видимая всем рана.

Жду. Секунда. Две. Готовлюсь задавить её этим молчанием, вышибить правду. Но мои планы ломает резкий, наглый стук в дверь.

Сердце замирает, потом начинает биться с бешеной частотой. Адреналин ударяет в кровь. Кто? Горничная? Слишком рано. Охрана? Маловероятно. Значит… свой.

Я бросаю на девчонку один, но исчерпывающий взгляд: «Шаг в сторону, звук — и тебе конец». Подхожу к двери, чувствую, как мышцы спины напрягаются, готовые к удару. Распахиваю её одним резким движением.

На пороге стоит молодой парень. Лет двадцати пяти. Одежда дешёвая, но с претензией на шик. Увидев меня, он не моргнув, расплывается в наглой, торжествующей ухмылке. Хитро прищуривается. И всё — я понимаю. Это он. Зачинщик. Мозг тут же, с прокурорской чёткостью, начинает раскладывать по полочкам: мотив, способ, возможные соучастники.

— Проснулись? Потянулись? — парень нагло тянет гласные, пытаясь заглянуть мне за спину в номер. Но я непроизвольно выпрямляюсь, блокируя проём своими плечами. Пустое любопытство.

— Весёлая ночка была? — он подмигивает, и у меня чешутся кулаки.

— Не твоё собачье дело, — отрезаю я. Голос низкий, опасный. Предупреждение.

Но он не из пугливых. Его глаза загораются азартом.

— Моё. Теперь ты точно освободишь моего отца и… — он лезет во внутренний карман своей дурацкой куртки и вытаскивает стопку фотографий. Встряхивает ею перед моим лицом, как погремушкой. Одну выдёргивает и протягивает мне. — …и будешь послушным.

Я не беру. Мои руки сжаты в кулаки за спиной. Но мельком бросаю взгляд. Этого достаточно. Слишком достаточно. На снимке — я. И она. В неприглядных, компрометирующих ракурсах. Качество плохое, но лица узнаваемы. Всё внутри меня сжимается в тугой, болезненный узел. Я медленно поднимаю на него взгляд. Челюсти сжаты так, что болят скулы. Взгляд сужен до двух ледяных щелей.

Парень, похоже, принимает это молчание за капитуляцию. Его голос звучит победно, словно он уже всё выиграл.

— Так что, прокурорик, тебе придётся жениться на моей сестре. Иначе твоя блестящая карьера… — он делает красноречивый жест рукой, — полетит к чертям.

Он ждёт реакции. Паники, гнева, торга. Но я молчу. Просто смотрю на него так, будто он мелкое насекомое под стеклом микроскопа. Без эмоций. Без страха. Мой разум в это время работает с бешеной скоростью, просчитывая варианты, слабые места, первый удар. И вместо ответа я делаю шаг в сторону, пропуская его в номер.

— Заходи, — говорю я тихо. Слишком тихо.

Он на мгновение теряет наглость, чувствует подвох. Но самоуверенность сильнее. Переступает порог.

Дверь с мягким щелчком закрывается за его спиной. Звук поворотного механизма, как щелчок капкана. Он оказывается в ловушке. Только он ещё этого не знает. Парень думает, что охотник. Но он — мышь, зашедшая в нору к змее.

Я поворачиваюсь к нему спиной, будто собираюсь что-то взять со стола. Слышу его довольное сопение где-то сзади. Видимо, он увидел сестру на кровати.

— Выбирай, — бросает он мне в спину. — Свадьба или тюрьма, может быть еще общественное осуждение и конец карьеры.

Я медленно разворачиваюсь. В моих глазах уже нет ни льда, ни расчёта. Только плотоядная, первобытная тьма.

— Есть третий вариант, — говорю я почти шёпотом, делая первый, неспешный шаг в его сторону. — Ты сейчас сам всё расскажешь. Кто, как, зачем. А потом… потом мы посмотрим, кто кого упрячет за решётку. Если, конечно, ты ещё сможешь говорить.

Атмосфера в номере меняется мгновенно. От словесных угроз мы переходим к чему-то более древнему и неумолимому. Его ухмылка тает. Он видит в моих глазах не запуганного чиновника, а того, кто готов разорвать его голыми руками. И он понимает, что просчитался. Страшно просчитался.