24 глава

Тишина в столовой густая, звонкая, нарушаемая только стуком серебряных приборов о фарфор. Я механически кромсаю безвкусное филе, чувствую на себе тяжелые, оценивающие взгляды. Дед Элиан, сидящий во главе стола, излучает недовольство, как печь жар.

— Так, — его голос, грубый и не терпящий возражений, нарушает эту некомфортную тишину. — Прошел месяц. Пора определяться. Амина будет заниматься благотворительным фондом семьи? Или, может, у нее есть другие… склонности?

Он не договаривает, но слово «склонности» звучит как обвинение в праздности. Я замираю, чувствую, как кровь отливает от лица. Мой мир сужается до узорной тарелки. Я жду, что Эрен, сидящий рядом, отмахнется, как обычно. Скажет что-то небрежное, подтвердив мой статус дорогой интерьерной вещи.

Эрен откладывает вилку. Звук тихий, но на него оборачиваются все.

— Амина будет учиться, — произносит он ровно, без вызова, но и без тени сомнения.

В воздухе повисает не тишина, а нечто большее — шок, втянутый всеми присутствующими единым резким вдохом. Дед Элиан медленно, как в замедленной съемке, приподнимает седые, кустистые брови. Его взгляд, направленный на внука, вопрошает: «Ты сошел с ума?»

— Учиться? — старик растягивает слово, напитывая его ледяной иронией. — Чему, позволь спросить? Этикету она, кажется, обучена. Или кулинарии? Хотя повара у нас…

— Она будет проходить профессиональный курс психологии, — Эрен перебивает его, и в этом неслыханная дерзость. Его голос остается спокойным, бархатным, но в нем появляются нотки стали. — Сроки поступления в университет мы, к сожалению, упустили. Но я нашел отличную альтернативу с гибким графиком при прокуратуре.

В моей груди что-то дрожит, а затем разрывается теплой, почти болезненной волной. Я поднимаю глаза и впервые за все время с момента нашего знакомства — действительно смотрю на Эрена. Не на своего тюремщика, не на виновника своего горя, а на этого высокого, уверенного в себе мужчину, который только что бросил вызов целому миру ради… ради моей детской мечты, оброненной мной как-то вполголоса. Восхищение смешивается с благодарностью и чем-то третьим, острым и неузнаваемым, будто я оттаиваю после долгой зимы, и первые капли талой воды обжигают кожу.

— Я не намерен держать свою жену в четырёх стенах, — Эрен поворачивает голову и улыбается. Но это не та светская, холодная улыбка для гостей. В уголках его глаз собираются лучики морщинок, а взгляд, скользнувший по моему лицу, становится на мгновение… теплым? Искренним? — Она чуткая, внимательная, с острым умом. И это нужно развивать.

Неожиданно его рука — крупная, теплая — накрывает мою левую, сжатую в холодный кулак на коленях. Он сжимает мои пальцы, не сильно, но достаточно, чтобы это был не просто жест для чужих глаз. Это якорь. Контакт. По моей спине пробегают не мурашки страха, а целая электрическая волна, от которой перехватывает дыхание. Я инстинктивно отвожу взгляд, чувствую, как жар заливает мои щеки, шею, уши. Моя собственная скромная улыбка не просто игра. В ней паника. О чем он думает? Что это за игра?

— А как же ребенок? — гремит вопрос деда, прямой, как удар кулаком по столу.

Слово «ребенок» обжигает меня, как раскаленное железо. В глазах темнеет, в ушах звенит. Я чувствую призрачную, но до боли знакомую тяжесть внизу живота — воспоминание тела о потере. Весь мой фокус сужается до руки Эрена, которая вдруг становится невыносимо горячей.

Эрен не отдергивает ладонь. Он лишь проводит большим пальцем по моим костяшкам — один раз, быстро, почти незаметно. Успокаивающе? Или просто стирая невидимую пыль?

— Всему свое время, дед, — его голос звучит окончательно, ставя точку, словно приговор, который обжалованью не подлежит. Только тогда он убирает руку. Кожа там, где была его ладонь, мгновенно ноет от холода.

«Всему свое время». Слова висят в пространстве между нами, когда завтрак, к счастью, подходит к концу. Я молча поднимаюсь за Эреном, когда он встает из-за стола. Мы идем рядом друг с другом, но спиной чувствую изучающие взгляды оставшихся позади.

Выходим из дома. Эрен не оглядываясь, направляется к своему джипу, ключи у него в руке, в другой портфель-сумка. Я следом за ним. Понимаю, что ему нужно сказать что-то, чего не должны слышать стены особняка или чьи-то посторонние уши. Он останавливается у машины, щурится от низкого солнца. Его профиль резок, как высечен из гранита.

— Сегодня в двенадцать будь в прокуратуре, — его голос сухой, деловой. — Вход со стороны служебного крыла. Назовешь девичью фамилию, я записал тебя под ней. Меньше вопросов от коллег. И не распространяйся, кем я тебе прихожусь, если что.

Он тянется к ручке двери. Движение решительное, ставит точку в разговоре. Но что-то щелкает во мне, какая-то пружина разжимается. Моя рука сама взлетает и хватает его за локоть. Легко, но достаточно, чтобы остановить. Он оборачивается не сразу. Сначала замирает, потом медленно, очень медленно поворачивает голову. Его взгляд скользит с моей руки на лицо. Брови медленно, тяжело сдвигаются к переносице, образуя глубокую складку. В его глазах нет удивления, в них предупреждающая тень.

— Зачем?.. Зачем все это? Ребенка ведь больше нет. Исчезла причина. Исчезла и… необходимость во всем этом.

Я не смотрю на него. Мой взгляд прилип к узору на его галстуке — к темно-синим шелковым спиралям, которые вдруг начинают плыть. Он не дергает руку. Он замирает в таком напряжении, что кажется, воздух вокруг него трещит. Я вижу, как под кожей на его шее резко вздувается и пульсирует жила. Челюсть сжимается так, что вырисовываются квадратные, жесткие мышцы. Я поднимаю глаза, и мне становится холодно. Его взгляд потемнел, стал непроницаемым и страшным, как грозовая туча перед ливнем. Он в бешенстве. Но это тихое, молчаливое бешенство, которое разрывает его изнутри.

Я уже жалею. Хочу отступить, но поздно. Он медленно, с усилием выдыхает. Звук похож на шипение раскаленного металла, опущенного в воду.

— Ты, — он говорит с паузами, отчеканивая каждое слово, — правда думаешь, что я женился на тебе только из-за беременности?

В его голосе нет насмешки. Есть усталость, проступающая сквозь гнев. И глухая обида, которую я никогда раньше не слышала.

— А разве нет? — Мой собственный голос звучит слабо, но я впиваюсь в него, как в последнее оружие. — Мы чужие. Ты мог бы уже подумать о разводе. Все бы поняли чуть позже.

Слово «развод» висит между нами, как пощечина. Он резко выдергивает локоть из моей хватки. Не грубо, но окончательно. Проводит ладонью по лицу, будто стирая маску, и в этом движении — неподдельная, изматывающая усталость.

— Я сказал «навсегда», — его голос низкий, приглушенный собственными эмоциями. — Для меня это не пустой звук. Ребенок… — он запинается, ищет, казалось бы, простые слова, и это невыносимо его злит. — Ребенок был катализатором. Толчком. Не причиной. Причина… была раньше.

Потом опять тяжело вздыхает, проводит рукой по волосам, и в этом жесте вдруг проглядывает несвойственная ему неуверенность. Кажется, этот разговор дается ему с большим трудом.

— Курсы, прокуратура… Это не чтобы тебя «занять». И не откуп. Это чтобы дать тебе твердую землю. Чтобы ты стояла. Даже если… даже если не найдешь ее рядом со мной. Падать я тебе не дам. Ты поняла?

Он не ждет ответа. Он резко открывает дверь, садится в машину. Двигатель рычит, басовито и сердито. Он не смотрит в мою сторону. Просто выезжает со двора, оставляя меня одну посреди вылизанного гравия, в запахе бензина и пыли.

И я стою, чувствуя, как ветер треплет подол платья. В кулаках зажаты не ярость и не обида. В них зажато это новое, неуклюжее слово — «причина». И то, что он сказал «раньше».

Маленький, колючий огонек интереса в душе не гаснет. Наоборот, он раздувается порывом ветра, обещая превратиться в настоящее, жгучее любопытство. И впервые за все время эта мысль пугает не меньше, чем равнодушие. В моей душе рядом с болью и тоской, начинает зарождаться что-то новое по отношению к Эрену. Не любовь. Пока нет. Но интерес.

Ровно в двенадцать я стою у неприметной двери с выцветшей табличкой «Аудитория 314». Внутри пахнет старыми книгами, пылью и слабым отголоском чужого кофе. Когда я назвала свою девичью фамилию на вахте, охранник кивнул без интереса. Механизм, запущенный Эреном, сработал бесшумно.

Сказать, что я мечтала о курсе по криминальной психологии, — значит соврать. Меньше всего мне хочется копаться в мотивах и причинах чужих преступных умов. У меня своя криминальная история, и она не требует учебников. Но Эрен был краток: университетские сроки упущены, а это — хорошая альтернатива. И, видимо, правильная. Первые пробы пера должны проходить под его контролем. Возможно, даже под наблюдением.

К кабинету начинают подтягиваться люди. Большинство идут парами, связками: подружки, перешептывающиеся и хихикающие; друзья, толкающие друг друга локтями. Есть и одиночки вроде меня — они держатся у стен, взгляд скользит по полу или упирается в экран телефона. Мы, не сговариваясь, изучаем друг друга. Я вижу, как взгляды людей быстрыми сканерами считывают одежду, обувь, выражение лиц, составляя первый, поспешный психологический портрет.

Я не спешу с выводами. Знаю, что оболочка часто лжёт. Хотя… когда я впервые увидела фотографию Эрена, холодный комок в желудке подсказал мне всё сразу. С этим человеком просто не будет. Не ошиблась. Значит, и интуиция иногда работает лучше, чем логический анализ фактов.

Дверь открывает невысокий мужчина в очках, с вечно усталым выражением лица — наш преподаватель. Он обводит нас взглядом, будто считая поголовье, пропускает всех в аудиторию и сразу начинает речь. Голос у него ровный, монотонный, как гул холодильника.

— За три месяца, — говорит он, — вы не станете профи. Вы даже не поскребёте поверхность. Но вы поймёте, как мыслят те, кто переступает черту. Не в кино, а в жизни. Будем разбирать кейсы, строить профили, искать слабые места в логике и в психике. И в своей в том числе. Кто не готов к зеркалу — просьба на выход.

Его слова звучат провокационно и насмешливо в тишине. «Зеркало». Какая удачная метафора для моего положения.

Начинается обязательное знакомство. Люди называют имена, смущённо бормочут что-то о работе или любви к детективам. Моя очередь подходит незаметно. «Амина», — говорю я просто, не добавляя ничего. Взгляды скользят по мне и так же быстро отлетают. Я — серая мышь, ничем не примечательная. Так и должно быть.

Но мое внимание приковывает одна группа. Они не толпятся, а занимают свой угол, образуятесный и живой круг. Трое парней и две девушки. Они не кричат и не панибратничают со всеми подряд. Они просто есть — и их присутствие перетягивает энергию комнаты на себя. Один из парней, высокий, с насмешливыми глазами, лёгким движением пододвинул стул для своей подруги. Девушка с короткой стрижкой и серьгой в брови закинула ногу на ногу, заняв больше пространства, чем требуется. Они не сказали ни слова о лидерстве. Они его продемонстрировали. И группа, как по негласному согласию, приняла это. Взгляды к ним тянутся чаще, даже преподаватель пару раз обратился в их сторону, как к естественному центру тяжести.

И я ловлю себя на мысли, что хочу быть там. Не чтобы дружить или понравиться. Я хочу впитать эту ауру бесстрашия, эту немую дерзость, с которой они владеют пространством и вниманием. Мне нужен их иммунитет к чужому мнению. «С кем поведешься, от того и наберешься», — гласит поговорка. Что ж, сейчас мне остро необходимо набраться именно этого — смелости, граничащей с наглостью, и уверенности, которая не просит разрешения.

Я пока не знаю, как подойти. Но я уже решила, что эти люди — мое неофициальное учебное пособие на ближайшие три месяца. Возможно, даже важнее, чем лекции о преступниках. В конце концов, лучший способ понять природу силы — наблюдать за теми, кто ею обладает.