23 глава

Постукиваю мизинцем по гладкой обложке папки, рассматривая Умара Джангировича через стекло. Его привезли час назад с подозрением на контрабанду. Сомнительное дело, но достаточно звучное, чтобы оправдать задержание и давить. В который раз задаюсь вопросом: почему вокруг Амины, как вокруг мёда, вьются одни трутни?

Да, именно они. Не пчёлы, которые трудятся. Трутни. Вонючие, наглые, бесполезные насекомые, которые только и могут, что летать вокруг сладкого, паразитируя на чужом труде, опыляя лишь собственные интересы. Отчим-пьяница, сводный брат-шантажист, теперь этот «друг детства» с внезапными делами в городе. Она как тот чистый, наивный цветок в поле — тянется к солнцу, а вокруг уже роятся эти жирные, жужжащие твари, готовые высосать из неё все соки или просто сломать стебель.

Захожу в кабинет. Воздух здесь всегда прохладный и стерильный. Умар встаёт — правила приличия. Киваю ему сесть. Сам занимаю место за столом, кладу папку перед собой, но не открываю. Просто смотрю.

Молчание — мой лучший инструмент. Оно плотное, тяжёлое, наполненное звуком тикающих часов и собственным сердцебиением. Я вижу, как он сначала держится прямо, пытается встретить мой взгляд. Потом его глаза начинают скользить по стенам, по папке, по моим неподвижным рукам. Он поправляет воротник. Делает едва заметные глотательные движения. Нервы. Хорошо.

— Эрен Исмаилович, — наконец нарушает он тишину, и в его голосе звучит попытка сохранить достоинство, смешанная с натянутой почтительностью. — Я полагаю, это недоразумение. Я готов сотрудничать, чтобы всё прояснить как можно скорее.

Я не отвечаю. Поднимаю палец и медленно провожу им по краю папки. Раз — туда. Раз — обратно. Слежу за его взглядом. Он прилипает к этому движению. Он ждёт, когда я открою её и начну выкладывать его «дело». Но я не собираюсь этого делать. Пока.

— Чай, — произношу я, наконец, одно слово, отрывисто. — В кафе «Лидия». С моей женой.

Он замирает. Не ожидал, что я начну с этого, а не со статей Уголовного кодекса.

— Мы… старые друзья. Случайно встретились. Это не было запланировано.

— Друзья, — повторяю я, позволяя лёгкой, холодной иронии окрасить слово. — Интересно. А что вы обсуждали, кроме украденных в детстве яблок? Может, планы на будущее? Её будущее?

Он бледнеет. Точно попал. Значит, этот взгляд, который она так стыдилась, не только ей одной показался. И он что-то говорил. Или намекал. Сотрудники, следившие за ним в кафе, предоставили видео, я видел Амину и его за столом, видел выражение лица жены, ее смех на губах, хоть видео было без звука. То, что увидел, мне не понравилось.

— Я просто рад был её видеть, — говорит он, но уверенности в голосе уже меньше. — У неё… счастливая жизнь. Красивый дом, влиятельный муж. Чего ещё желать?

«Чего ещё желать» — ключевая фраза. В ней звучит то ли зависть, то ли намёк. Я откидываюсь на спинку кресла. Люди со стороны видят одну, а по факту все по-другому.

— Действительно. Чего ещё? — мой вопрос висит в воздухе. Я даю ему понять, что именно этот вопрос сейчас и разбирается. И от его ответа зависит, увидит ли он дальше эти стены или что-то похуже.

Он нервно проводит рукой по волосам. Трутень почуял, что приблизился слишком близко к улью, и теперь охрана готова его раздавить. Он держится, но трещины в его спокойствии уже видны. А мне этого пока достаточно, чтобы знать, что давление работает. И чтобы он понял главное: этот конкретный «цветок» уже давно находится в частной, хорошо охраняемой оранжерее. И доступ к нему теперь только через меня. И цена этого доступа может быть очень, очень высокой.

— Вам повезло, — подлизывается Умар, заискивающе улыбаясь. — Амина чудесная девушка. Я рад, что у нее все хорошо сложилось, хотя казалось, что с таким братом и отчимом...

Он обрывает себя на полуслове, будто проглотил язык. Лицо его покрывается мелкими каплями пота. Идеально. Чутьё меня не подвело. Он знает. Не всё, но достаточно. Достаточно, чтобы понимать, что брак — не сказка. Достаточно, чтобы бояться за неё. Или для неё.

Я делаю вид, что не замечаю его паники. Смотрю в папку, будто сверяюсь с несуществующими фактами. Молчание давит на него, как пресс.

Логика проста, как гвоздь. Слова Умара расходятся с «легендой» Амины. Значит, он в курсе подноготной. Если он в курсе — он не случайный друг. Если он не случайный — значит, кто-то его прислал. Кто? Ответ лежит на поверхности, как грязь после дождя. Ратмир. Вечно ноющий, вечно голодный, вечно пытающийся тянуть из сестры соки сводный братец. Он уже получил по зубам сегодня утром по молчаливому моему приказу. С ним постоянно придется проводить «профилактическую беседу», иначе будет забывать свое место.

Умар не просто пешка. Он — соучастник. Ключевое звено в той самой истории, в которой переплелись две жизни: моя и Амины. Именно он, как выяснилось из недавних... допросов... того самого сводного ублюдка, дал наводку, где достать тот самый порошок, который мне подсыпали в стакан в клубе по приказу Ратмира. Косвенное участие? По закону — да. По моему внутреннему кодексу — прямая вина. Он предоставил оружие.

Я поднимаю на него взгляд. Он отводит глаза.

— Да, с братом и отчимом... сложно, — произношу я, копируя его оборванную фразу. — Но, знаете, странно. Иногда кажется, что эти «сложности» сами находят Амину. Как будто кто-то специально подкидывает ей таких... друзей. Или напоминает о старых. — Я делаю паузу, давая словам впитаться.

— Вы давно общались с Ратмиром Берсовым?

Он вздрагивает, как от удара током. Попадание. Бинго. Всё встаёт на свои места.

— Я... мы не общаемся, — бормочет он.

— Странно, — говорю я мягко, закрывая папку. Этот жест окончателен. Игра окончена. — Потому что у меня сложилось устойчивое впечатление, что ваше внезапное появление в городе и ваша «случайная» встреча с моей женой — это его идея. Он же подсказал вам кафе? Посоветовал, как «случайно» наткнуться? Напомнил, какие яблоки вы воровали в десять лет, чтобы разговорить её?

Умар молчит. Его лицо — маска ужаса. Он понимает, что его раскусили. И что человек, сидящий напротив, знает не только про сегодня, но и про тот день.

— Я не хотел... — начинает он.

— Никто не хочет, — перебиваю я холодно. — Но последствия наступают вне зависимости от ваших хотелок. Вы приехали играть в старых друзей. Вы прикоснулись к тому, что принадлежит мне. И вы имели неосторожность сделать это по наводке человека, которому уже давно пора понять своё место. Вы — последнее предупреждение. Ему. И всем, кто думает, что через Амину можно до меня достучаться.

Я встаю. Он замирает, глядя на меня снизу вверх.

— Строгость закона, Умар Джангирович, — говорю я, подходя к двери, — вещь неумолимая. Особенно когда речь идёт о соучастии. Даже косвенном. Особенно когда это соучастие касается моей семьи.

Я открываю дверь. В проёме стоит сотрудник.

— Дело передать в суд. По всем пунктам. Никаких поблажек.

— Слушаюсь.

Я выхожу, не оглядываясь. Холодное удовлетворение разливается внутри. Я наказал пешку. Послал чёткий сигнал кукловоду. Надеюсь, что Ратмир его услышит, даже не смотря на то, что сейчас подвывает где-то от боли и страха. Я защитил периметр. Амина в центре этого урагана, но она даже не почувствует порывов ветра. Она не узнает об Умаре. Не узнает об избиении брата. Не узнает, какая вокруг нее идёт война. Для неё мир останется прежним: тихой, тоскливой клеткой. А я буду тем, кто контролирует, кто и на каком расстоянии может приближаться к прутьям этой клетки. И это к лучшему. Её неведение — её безопасность. А моя абсолютная власть над всем, что её касается, — моё спокойствие.

Однако существуют формальности. Как бы мне не хотелось, Амину следует допросить как свидетельницу. Нахожу жену в холле на первом этаже, хотя почему-то думал, что она давно уехала. Замираю в стороне, наблюдаю.

Она сидит на жёстком диванчике с прямой, почти деревянной спиной. Не моргает. Её взгляд не рассеянный, а сфокусированный. Она следит за каждым, кто выходит из-за угла, из-за той двери с табличкой «Вход посторонним запрещён». Мышка. Наивная, глупая мышка, которая решила охранять нору от котов, не понимая, что те самые коты уже давно разобрались, кто из них хищник, а кто — добыча. А она сидит здесь, переживает. За того придурка Умара? Неважно. Суть одна: она в центре игры, правил которой не знает, и пытается своими крошечными силами что-то изменить. Это одновременно раздражает и… трогает. Глупым, детским образом.

Подхожу. Она вздрагивает, заметив меня, и мгновенно вскакивает, будто пойманная на месте преступления.

— Пойдём, — говорю я, ничего ей не объясняя. Просто разворачиваюсь и иду к тому самому коридору.

Она следует за мной. Слышу её торопливые, мелкие шаги. Не спрашивает, куда. Не спрашивает, зачем. Не спрашивает об Умаре. Молчание с её стороны — новая, странная тактика. Или просто шок. В лифте она стоит, прижавшись в угол, дыша мелко и часто. Не смотрит на меня. Смотрит на цифры, меняющиеся над дверью.

Привожу её в небольшой, нейтральный кабинет для допросов — не тот, где был Умар. Здесь свет ярче, столы меньше, но атмосфера всё та же: стерильный, безличный контроль. Она замирает на пороге, будто переступить через него, значит пересечь какую-то невидимую черту. Я указываю ей на стул.

— Садись.

Она садится. Спина снова выпрямляется, руки складываются на коленях. Но я вижу, как её пальцы вцепляются в ткань платья, костяшки белеют. Она тушуется. Эта обстановка, эти голые стены, этот запах остывшего кофе и пыли на крышке ноутбука — всё это для неё инородно и враждебно. Она никогда не была в подобном месте. И это хорошо. Ее прошлое, несмотря на отчима и брата, было достаточно чистым, чтобы не сталкиваться с системой так близко.

Я сажусь напротив, включаю ноутбук. Звук запускающейся системы громко щёлкает в тишине. Она вздрагивает.

— Твои показания как свидетельницы, — говорю я, не глядя на неё, уставившись в экран. — Время, место встречи. Содержание разговора. Всё, что помнишь.

Начинаю задавать вопросы. Формальные, сухие. Во сколько зашли в кафе. Что заказали. О чём говорили сначала. Она отвечает тихо, запинаясь, путаясь в мелочах. Голос дрожит. Она боится. Но не меня. Она боится ситуации. Боится сказать что-то не так и навредить. Навредить Умару.

Я печатаю её ответы. Звук клавиш отрывистый, металлический. Каждый щелчок заставляет её слегка моргнуть. Она смотрит на мои руки. На моё лицо. Ищет в нём хоть какую-то подсказку, намёк, эмоцию. Но моё лицо — каменная маска. Я наблюдаю за ней краем глаза. Вижу, как её страх постепенно сменяется растерянностью, а затем — немым вопросом, который висит в воздухе между нами. «Что с ним? Что будет? Зачем всё это?»

Но она не спрашивает. Она лишь сжимает губы и продолжает отвечать на мои бесполезные вопросы о сорте чая и яблоках из детства. Она всё ещё думает, что это протокол. Что это закон.

А я смотрю на неё и окончательно понимаю: мышь не имеет ни малейшего понятия, чем промышляют коты за её спиной. Она не видит связи между Умаром, Ратмиром, тем фото и своим положением здесь. Она видит только то, что друг в беде, а муж, превратившийся в бездушного клерка, почему-то не спасает, а лишь фиксирует её беспомощность.

И в этом её главная слабость. И моя — сила. Потому что пока она гадает о судьбе одного трутня, я уже прихлопнул и его, и того, кто его прислал. А она даже не почувствовала, как над её головой свелась партия, в которой она была всего лишь разменной фигурой. И так будет всегда. Потому что я не позволю ни одной мышке понять логику котов.

— Свободна, — отрезаю я, закрывая ноутбук. Звук щелчка в тишине кабинета звучит как выстрел.

Она не шевелится. Только глаза, огромные и тёмные. Хлопает ресницами, будто пытается осмыслить эти два слова.

— Езжай домой, — повторяю, вставая. Пора заканчивать этот цирк.

— А Умар? Ты же его отпустишь?

В голосе столько наглой, детской веры в моё милосердие, что кожу сводит. Как будто я какой-то добрый дядя, а не человек, который только что оформил на её «друга» путевку в СИЗО.

— С твоим другом будем разбираться, — отвечаю я, и фраза ложится между нами ледяной плитой, отсекая все дальнейшие вопросы. Мы итак далеки друг от друга, события последних недель отдаляют еще дальше.

Но она не уходит. Сидит, уставившись в стол, и её молчаливое упрямство раздражает сильнее любых слов. Нужно сломать этот ступор. Дать ей что-то пережевать вместо мыслей об Умаре.

— Я договорился о курсах, — говорю я, делая вид, что собираю бумаги в папку, не глядя на неё. — По составлению психологического портрета преступника. На базе центрального отдела. Завтра начало.

Наступает тишина. Потом резкий, почти неслышный вдох. Я поднимаю взгляд. Всё её лицо преобразилось. Глаза, ещё секунду назад полные страха и тоски, теперь горят. В них вспыхнул тот самый огонь, которого я раньше не видел. Ни на свадьбе, ни в постели, ни в библиотеке. Чистый, неотфильтрованный азарт. Она даже не пытается его скрыть.

И тут происходит нечто нелепое. Она сжимает кулаки и дергает ими перед собой, коротко, по-детски неловко, будто только что забила победный гол. Этот жалкий, искренний жест настолько нелеп и так контрастирует с казённой обстановкой кабинета, что я не могу сдержаться. Уголок моих губ сам собой дёргается в короткой, скупой усмешке.

Забавно. Почему-то это нравится. Видеть её не сломленной и не покорной, а... живой. Ожившей от одной возможности, которую я ей бросил, как кость. В этом есть какая-то прелесть. Своеобразное, почти что собственническое удовлетворение. Я могу не только ломать. Я могу и давать. И контролировать то, что рождает в ней эту искру.

— Так что собирайся, — говорю я, и мой голос звучит чуть менее официально. — Завтра приедешь в центральный отдел. Не опаздывай.

Она кивает, быстро, снова и снова, и на её губах дрожит начало улыбки, которую она пытается сдержать. Потом вскакивает и почти выбегает из кабинета, забыв даже попрощаться.

Я остаюсь один. Усмешка сходит с лица. Пора возвращаться к делу. К Умару. К Ратмиру. К бесконечной работе по очистке территории вокруг той самой, хрупкой, глупой и почему-то важной точки, которая только что сияла от одной мысли об уроках по криминалистике.