28 глава

Командировка выдалась муторной. Нудной и скучной. Есть такие дела — неинтересные, но необходимые, как бумажная волокита. К счастью, местные прокуроры оказались адекватными, без глупой ревности к гостю из центрального областного города. Решили всё быстро, почти по-дружески. Все остались довольны.

Я за рулём. Окна опущены, но вечерний воздух всё равно спёртый. Достаю из пиджака, лежащего на пассажирском сиденье, пачку сигарет. Одну достаю зубами, прикуриваю, щёлкая зажигалкой с резким, знакомым звуком. Первая затяжка — дым едкий, щекочет горло, но мозг наконец-то отпускает хоть на миг. Делаю погромче радио. Какая-то старая песня, в которой нет смысла, только ритм.

В голове странный вакуум. С одной стороны, полная, усталая пустота после дел. С другой — бессмысленная, назойливая карусель мыслей вокруг Амины. Вернее, вокруг её странного поступка.

Я не стал спрашивать, зачем она перевела те деньги. Зачем? Я сразу это выяснил сам. Получатель — Мари Кохачева. Сначала — просто имя. Потом, когда копнул глубже — портрет. Студентка. Амбициозная. Хваткая. Из тех, кто прирождённый лидер малых групп — умеет собрать вокруг себя стайку, задать тон, быть в центре. Но в её резюме, если читать между строк, проступает другой почерк. Она из той породы, что видит в людях не друзей, а инструменты. Полезные связи, временные союзники, источники ресурсов. Психология потребителя, завёрнутая в обёртку харизмы.

Амина перевела деньги именно ей. Не близкой подруге, не родственнику. Той, кто в их микромире на курсах задаёт моду. Всё сразу стало кристально ясно. Это не помощь в беде. Это плата. Плата за входной билет. За внимание. За возможность быть рядом с теми, кто кажется Амине сильными и смелыми.

Дура. Наивная, отчаянная дура.

Я делаю глубокую затяжку, выпуская дым в раскрытое окно. Денег она назад, конечно, не увидит. Мари Кохачева такие долги не возвращает. Или вернёт копейки, когда сумма уже будет не важна, с таким видом, будто оказывает одолжение. А Амина будет сидеть, и ждать, боясь спросить, унижаясь в своих мыслях.

Почему-то от этой мысли что-то неприятно сжимается в груди. Не жалость. Скорее… досада. Досада на её наивность, которую я же и вижу. Она, как ребёнок, тянется к яркой, но ядовитой игрушке.

И пусть. Пусть сама разбирается. Захотела покрасоваться, поиграть в самостоятельность — будь добра, неси ответственность. Научится на своих ошибках. Или не научится. Это её выбор. Её территория. Я не намерен бегать за ней, подбирая осколки розовых очков из-за её неверных решений. Я дал шанс. Предостерёг. Всё.

Но мысль о том, как она будет ждать эти деньги, как будет нервничать, а потом примет горькую пилюлю осознания, что её использовали.… Эта мысль возвращается, как назойливая мошка. Глупо. Непрофессионально поддаваться таким мыслям.

Я резко докуриваю сигарету, выбрасываю окурок. Прибавляю громкости радио, пытаясь заглушить внутренний шум. Дорога впереди прямая и тёмная. Впереди — дом. И в нём — человек, который сделал глупость и, возможно, уже начинает понимать, какую именно. Моя задача — не спасать её от последствий. Моя задача — наблюдать. И быть готовым, если эта глупость выйдет за рамки безобидного урока и станет настоящей угрозой.

Но пока… пока пусть учится. У всех у нас есть свои дорогие уроки.

До города остается примерно час езды, когда в темноте высвечивается экран мобильного телефона с именем старшего брата. Я напрягаюсь. Звонок не к добру. Нутром чувствую. Нервно облизываю губы, принимаю звонок по громкой связи.

— Ты где? — без предисловий спрашивает Эмир.

— Через час буду дома, — смотрю на навигатор, где он показывает примерное время до конечного пункта.

— Езжай сразу в отделение полиции.

— Что случилось? — неприятное чувство сковывает все внутренности. Я перебираю за долю секунды все возможные варианты причин, почему в ночь должен ехать в полицию.

— Амину арестовали.

Новость обрушивается на меня снежной лавиной. Или мощным цунами. И накрывает с головой, что я теряю способность слышать, дышать и вообще соображать. Амина? Вообще не вяжется никак. Не вяжется ни с одним пазлом её образа. Она не нарушитель. Она та, кто боится лишний раз голос повысить. Она могла попасть в какую-то дурацкую историю по глупости, по наивности, но не настолько… Амина дорогу в неположенном месте не перебежит, не то что серьезно нарушит правила, чтобы ее держали в отделении полиции.

— Хорошо. Еду туда, — сухо отвечаю брату, завершая разговор. Не в моих правилах выяснять подробности на ходу. На месте разберусь. Скорее всего произошло какое-то недоразумение.

Следующие несколько километров — белый шум. Музыка из радио превращается в назойливый гул. Я закуриваю еще одну сигарету, но тут же гашу в пепельнице с такой силой, что пластик трещит. Руки на руле сжимаются до легкой потери чувствительности. В голове нет мыслей. Есть только одна задача: добраться. Увидеть. Разобраться.

Парковка перед отделением полиции полупустая, будто её специально расчистили. Я паркуюсь прямо перед крыльцом, бросая джип так, что одна шина наезжает на бордюр. Из машины беру только кейс с документами. Резко захлопываю дверь — звук эхом отдаётся в ночной тишине.

Поднимаюсь по ступенькам не шагом, а почти броском. Двери разлетаются передо мной. Внутри — всё то же самое: желтоватый, больничный свет люминесцентных ламп, въевшийся запах дешёвого растворимого кофе, пота, пыли и безнадёги. Вещественное доказательство системного разложения.

Проходя мимо вестибюльного зеркала, ловлю краем глаза своё отражение. Оно пугает даже меня. Губы — тонкая, белая от напряжения черта. Глаза — не глаза, а две узкие щели, из которых смотрит мрак. Лицо — не лицо, а каменная маска с ожесточённой, высеченной резцом ярости в каждой черте. Я не узнаю себя. И в этом есть какая-то дикая, извращённая справедливость.

При моём появлении в кабинете несколько сотрудников вскакивают, будто по команде. Замирают в неловких позах, не зная, что делать. Руки то поднимаются, то опускаются. Я — ходячий конфликт интересов. С одной стороны — родственник задержанной. С другой — прокурор, чей визит в два часа ночи равносилен внезапной проверке всей их хлипкой конструкцией. Меня одновременно можно и нужно остановить — и нельзя даже приближаться.

Я прохожу мимо них, не удостаивая взглядом. Воздух вокруг меня леденеет. Шаги отбивают по линолеуму чёткий, дробный ритм, не оставляющий сомнений в цели. Подхожу к кабинету начальника. Не стучу. Берусь за ручку, чувствуя, как холодный металл впивается в ладонь, и резко открываю дверь.

За столом сидит мужчина в не первой свежести форме. Типичное лицо карьериста, застрявшего на своём посту на годы: усталые мешки под глазами, обвисшие щёки, вечная тень невыспанности. Он вскидывает на меня глаза, и на его лице происходит стремительная метаморфоза: испуг, следом распознавание, потом приторная, подобострастная улыбка. Он вскакивает.

— Эрен Исмаилович! Мы не ждали вас так скоро… — его голос маслянистый, заискивающий, пытающийся сгладить острые углы, которых ещё даже нет.

Этот тон. Этот взгляд. Они действуют на меня, как спичка, брошенная в бензин. Внутри всё уже полыхает— трезвая ярость от абсурда ситуации, холодная паника от незнания, что с ней, и бешеное желание снести всё на своём пути. А эта жалкая попытка юлить, слиться, услужить — это масло, вылитое в этот огонь.

Мне физически хочется рявкнуть. Схватить его за горло и пригвоздить к стене, чтобы он перестал мычать и выложил всё: кто, что, когда, почему. Каждый факт. Каждую улику. Каждую причину, по которой её имя теперь в протоколе. Но я не двигаюсь с места. Только пальцы, сжимающие ручку кейса, белеют до хруста.

— Рассказывайте, — говорю я. Голос не рявкает. Он звучит тихо, низко, но так, будто вырублен из того же гранита, что и моё лицо. В нём нет вопросительной интонации. Это приказ. И в тишине кабинета он звучит громче любого крика. — С начала. Без лирики. Я слушаю.

— Поступил вызов с базы отдыха «Сосны», — начинает он, глядя в бумаги, а не на меня. — Обнаружено тело молодого человека, Кемаля Ибрагимова, двадцать два года. Смерть от колото-резаного ранения в область сонной артерии. На месте задержана ваша… супруга, Амина. Она была найдена в этой же комнате в состоянии, близком к беспамятству. На её одежде и руках — кровь потерпевшего. В руке был зажат предполагаемое орудие убийства, кухонный нож с той же базы.

Каждое слово начальника отделения — не звук, а взрыв. «Колото-резаное ранение. Сонная артерия. Кровь на руках. Нож в руке.» Моё профессиональное чутье мгновенно, с безупречной, бездушной точностью, выстраивает из этих кирпичиков стену. Стену обвинения. Улики железные. Логика убийственная, неумолимая, как закон тяготения.

Но в ту же секунду, в самой глубине, где скрывается всё, что не имеет отношения к закону, что-то разрывается. Горячее, чёрное, слепое. Не может быть. Это не её. Это не её почерк. Не её уровень хаоса. Она та, что не могла разбить чашку, не извинившись. Она та, чья рука дрожала, поднося к моей шее маникюрные ножницы в тот абсурдный, отчаянный день… Убийство? Сонная артерия? Нож? Это какая-то чудовищная, кошмарная насмешка.

Я чувствую, как кровь отливает от лица, оставляя кожу холодной и натянутой, как пергамент. Но я уже надеваю маску. Маску прокурора. Лицо становится каменной плитой, бесстрастной и твёрдой. Только крошечная мышца под левым глазом начинает дёргаться, предательская пульсация ярости и шока. Я заставляю её замолчать одним усилием воли.

— Мотивы? — мой голос звучит ровно и сухо. Как будто я спрашиваю о погоде. В нём нет ни капли того, что клокочет у меня внутри.

— Предполагается бытовой конфликт на почве личных неприязненных отношений, — начальник отделения поглаживает папку. — Были свидетели, что он к ней приставал ранее на вечеринке.

«Приставал». Слово не просто режет слух. Оно — раскалённый гвоздь, вбиваемый мне в грудину. В глазах на долю секунды темнеет. Я представляю его. Этого Кемаля. Его руки на ней. Его дыхание. И я понимаю с абсолютной, первобытной ясностью: будь он жив, я бы убил его своими руками. Но этот дикий импульс тут же наталкивается на холодную стену реальности. Это не оправдание в деле об убийстве. Это — возможный мотив. Мотив для нее. Мотив, который они ей пришьют.

— Можно ознакомиться с материалом? — снова звучит мой голос. Он всё ещё послушен. Всё ещё сохраняет ледяное, профессиональное спокойствие.

Мне подают папку. Небольшую, но невыносимо тяжёлую. Я открываю её. Механически скольжу взглядом по протоколу. Фамилии свидетелей. Время. Место. И потом — фотографии.

Первая — место происшествия. Хаос. Пятна. Я почти не вижу.

Вторая — она.

Амина. Сидит на краю кровати, у стены. Не в камере, ещё на месте. Её глаза… Боги. Они огромные, тёмные, но в них нет ничего. Ни страха, ни паники, ни слёз. Только пустота. Полная, абсолютная оторванность от реальности. А на светлой, когда-то безупречной рубашке… чудовищные, растушёванные разводы. Кровь. Её так много, что узор кажется почти абстрактным, пока не понимаешь, что это. Руки лежат на коленях. Руки…

Я резко отвожу взгляд от фотографии. Буквально отшвыриваю её взглядом, как будто она может обжечь. Пытаюсь читать дальше. Объяснения каких-то «свидетелей». Но буквы пляшут, строки сливаются. Мой знаменитый аналитический ум, та самая машина, что разбирала тысячи дел, — отказывает. Захлёбываюсь в странных эмоциях. Вижу только эту фотографию. Эти глаза. Это пятно.

Вместо связной цепочки фактов в голове — рой обрывков. Абсурд. Чудовищный, немыслимый, невозможный абсурд. И сквозь этот рой прорывается одна-единственная, примитивная, всепоглощающая эмоция. Не ярость. Не холод. А ужас. Чистый, леденящий ужас не от того, что она сделала, а от того, во что её втянули. И что я теперь должен с этим делать.

Я закрываю папку. Аккуратно, ровно, будто это бомба с часовым механизмом. Кладу её на стол. Звук кажется оглушительным в тишине кабинета.

Мне нужно её видеть. Сейчас. Не как следователь. Не как прокурор. Чтобы понять. Чтобы найти в её глазах хоть что-то, что вернёт смысл в этот кошмар.

— Теперь, — говорю я, и голос мой, наконец, выдаёт меня — в нём проскальзывает та самая стальная нить, которую уже не скрыть, — я хотел бы видеть задержанную.