38 глава

Вечерний коридор прокуратуры гудит пустотой — только далекий шум уборщиц да мерный гул ламп. Я жму кнопку лифта, когда за спиной раздается голос, слишком живой для этого стерильного пространства.

— Мне нравится с вами работать.

Медленно поворачиваю голову. Мари стоит в двух шагах, прижимая к груди папку, как школьница — учебник. В её глазах — напряжение пополам с надеждой. Она выстрелила и теперь ждет, попало или мимо.

Я позволяю себе сдержанную улыбку. Узкую. Почти отеческую. Она цепляется за неё, как за спасательный круг.

— Взаимно, — говорю ровно и снова поворачиваюсь к лифту.

Планирую выйти и покурить, чтобы снять напряжение прошедшего дня. В висках ещё стучит от бумаг, от допросов, от этой бесконечной игры, в которую я сам себя загнал.

Двери открываются. Мы заходим. Молчим.

В замкнутом пространстве кабины её дыхание звучит громче, чем надо. Она не смотрит на меня — она изучает моё отражение в полированной стали. Я слежу за ней в том же отражении. Она не знает, что я вижу. Думает, что остаётся незамеченной.

Два месяца.

Два месяца я методично приучал её к себе. Действовал по принципу: держи врага близко. Очень близко. Курсы позади — Мари прошла практику в моём офисе. С моей подачи. Первая помощница вопросов не задает — по глазам вижу, что понимает тактику. Иногда ловлю её взгляд — в нём нет осуждения, только настороженное одобрение. Будто она смотрит на хирурга, который режет живую плоть, но знает: иначе нельзя.

О проекте знает только Лиана. Сомневаюсь, что Лиана на моей стороне, но она не мешает — и на том спасибо. Цараева держу на расстоянии. Он хорош, когда надо давить, а здесь нужна ювелирка. Чёткое действие, без дрожи и замедления. Одна заминка — и всё рухнет.

Я играю на чувствах Мари к себе. Каждое утро, входя в кабинет, я оставляю за дверью себя настоящего. Там, в коридоре, остаётся Эрен — мужчина, муж, человек, которому тошно от собственной лжи. Сюда, в этот кабинет, заходит только прокурор. Только инструмент. Только расчёт.

Мы часто задерживаемся допоздна, когда большинство уже разошлись по домам. Я всегда закрываю дверь. Не с грохотом, а мягко, почти неслышно — чтобы щелчок замка прозвучал для неё не угрозой, а обещанием. Создаю интимную атмосферу, хотя на самом деле мы просто разбираем текущие дела.

Но внутри, пока я перелистываю страницы, внутри идёт другая работа. Я слежу за её дыханием. За тем, как она облизывает губы, когда задумывается. За тем, как её пальцы теребят край листа. Я ненавижу себя за эту слежку. За то, что вынужден замечать в ней человеческое, чтобы потом использовать это против неё.

Мари всегда сидит напротив моего стола. Старательно записывает мои замечания, но через каждые пять минут вскидывает глаза. Я тоже поднимаю глаза. И наши взгляды скрещиваются. Я смотрю на неё на пару секунд дольше, чем нужно.

В эти секунды во мне ничего не дрожит. Никакого волнения, никакой симпатии. Только холодный, выверенный расчёт. Но где-то глубоко, под рёбрами, сидит тошнота — тихая, привычная, как старый знакомый. Я научился не замечать её. Почти.

Всегда, когда мы наедине, интересуюсь мимоходом о жизни, привычках, мечтах.

Она ведётся.

Родители-юристы, переезд из столицы, жалобы на «захолустье». Мечты вырваться или удачно выйти замуж. Последнее — всегда с долгим взглядом в мою сторону. Я запоминаю. Складываю в досье. Анализирую. Она думает, что открывает душу. На самом деле пишет явку с повинной.

Иногда, закрывая вечером кабинет, я ловлю себя на мысли: а что, если бы всё было иначе? Если бы не Амина в камере, не Кемаль, не эта кровавая каша, в которую меня затянуло? Смог бы я смотреть на Мари иначе? Ответ приходит сразу — нет. Потому что даже в эти две секунды задержанного взгляда, когда я играю роль, я вижу не её, а ту, другую. Ту, чьи волосы вечно выбиваются из причёски. Ту, чья красота не требует, а принимает. И от этого становится легче. И тяжелее одновременно.

Лифт останавливается. Двери разъезжаются. Я касаюсь её спины — легонько, кончиками пальцев, будто случайно подталкивая к выходу. Она вздрагивает, будто я коснулся оголённого провода. Спотыкается, едва не падает. Вскидывает на меня глаза — испуганные, благодарные, жадные.

— Эрен Исмаилович, а вы не могли бы подвезти?

Мари смущенно улыбается, заправляет волосы за ухо. Жест отрепетированный, но глаза выдают напряжение — она боится отказа. Она использует все уловки флирта, какие знает. Губы чуть приоткрыты, взгляд из-под ресниц, плечи развёрнуты так, чтобы подчеркнуть линию шеи. В ней сейчас борется два начала: расчётливая хищница, которая знает, чего хочет, и испуганная девочка, которая боится, что её сейчас пошлют.

Я замираю на полсекунды. Этого достаточно, чтобы она успела испугаться. В её глазах мелькает паника — она уже готовится к вежливому отказу, к тому, что переоценила свои шансы. Потом позволяю уголкам губ приподняться.

— Конечно. Только покурю.

Достаю из кармана пиджака пачку, показываю ей. Её лицо вспыхивает облегчением — так ярко, что это видно даже в полумраке вестибюля. Она кивает, слишком быстро, слишком энергично.

— Да, да, конечно. Я подожду.

Я отхожу в сторону, к тому месту у колонны, где все обычно курят. Достаю сигарету, зажигалку. Прикуриваю. Глубоко затягиваюсь. Выпускаю струю дыма, глядя сквозь неё на Мари. Она стоит у выхода, делает вид, что рассматривает что-то в телефоне, но я вижу: она следит за мной. Каждое моё движение — под контролем. Каждый мой вздох она, кажется, считает.

Внутри всё натянуто до звона. Странное чувство — быть под таким прицельным вниманием. Обычно я сам смотрю, сам изучаю, сам выбираю дистанцию. А сейчас я — объект. Мишень. Добыча, которая сама притворяется охотником. При этом я не волнуюсь. Не сомневаюсь в себе и своих поступках. Страха нет — ни за провал, ни за то, что сорвусь. Есть только холодный, выверенный расчёт. И привычная тошнота где-то под ребрами. Я научился не замечать её. Почти.

Сейчас, глядя на Мари, я вижу не женщину, не убийцу, даже не врага. Я вижу задачу. Уравнение, которое нужно решить. В нём есть переменные: её одержимость мной, её чувство вины, которое она прячет за бравадой, её желание быть особенной, единственной, той, кто поймёт меня настоящего. Она не знает, что настоящего меня рядом с ней не существует. Есть только функция. Только прокурор. Только инструмент, заточенный под одну цель — освободить Амину.

Мари поднимает глаза от телефона, ловит мой взгляд и улыбается. Робко, почти застенчиво. В этой улыбке — надежда. Она думает, что я смотрю на неё потому, что она мне нравится. Потому что я тоже хочу.

Машина стоит перед крыльцом прокуратуры. Я жестом приглашаю девушку последовать за мной. На ходу достаю ключи, снимаю с сигнализации. Сажусь. Мари опускается рядом — на переднее сиденье. Я не предлагал.

Внимательно на неё смотрю. Она перехватывает мой взгляд, улыбается — смущённо и кокетливо одновременно. В этой улыбке — целая гамма: надежда, неуверенность, торжество от того, что она здесь, рядом, в этой машине, которая для неё явно значит больше, чем просто транспорт. Её запах заполняет весь салон. Приторный, тяжёлый, на грани тошноты. Думает, что так пахнет роковая женщина? Я приоткрываю окно. Весенний воздух чуть разбавляет эту сладость, но не спасает полностью. Придётся терпеть.

— Куда вас?

Я знаю её домашний адрес. Я так же знаю основные маршруты её вне работы — кафе, где она любит завтракать, парк, где гуляет по выходным, торговый центр, куда заходит каждую пятницу. Я знаю о ней намного больше, чем она думает. Каждая деталь её жизни, которую она так старательно мне открывала, оседала в моём досье, ложилась в основу портрета — психологического, социального, любого, который может понадобиться.

Она называет адрес. Я киваю, будто впервые слышу этот район, эту улицу, этот дом. Завожу двигатель. Медленно трогаюсь с места.

В салоне тихо. Только шум мотора и тихое шуршание шин по асфальту. Мари молчит, но это молчание — громче любого разговора. Она смотрит в боковое стекло, делает вид, что рассматривает проплывающие мимо огни вечернего города. Но я вижу.

Я вижу, как в тёмном отражении стекла её глаза скользят по моему лицу. По профилю. По рукам на руле. По тому, как я переключаю передачи. Она изучает меня с той же жадностью, с какой я изучал её все эти месяцы. Только её мотивы другие. Она не собирает досье — она собирает ощущения. Запоминает каждую деталь, чтобы потом, дома, лежа в кровати, прокручивать снова и снова.

Её дыхание чуть учащается, когда я поворачиваю руль — мышцы предплечья напрягаются, она это замечает. Я вижу, как её взгляд задерживается на моих пальцах, сжимающих рычаг переключения передач. В ней сейчас борется два начала: та, что хочет казаться опытной соблазнительницей, и та, что на самом деле просто девочка, впервые оказавшаяся в машине с мужчиной, от которого у неё подкашиваются колени.

Внешне она старается держаться расслабленно. Откинулась на спинку кресла, нога на ногу — поза, которую она явно репетировала перед зеркалом. Но пальцы, лежащие на сумочке, чуть подрагивают. И она то и дело облизывает губы — нервный жест, который она не контролирует. Я чувствую этот ток. Это напряжение между нами. Оно заполняет салон, делает воздух вязким, плотным. Она ждёт. Чего-то ждёт. Слова, взгляда, касания.

Я молчу. Хочу, чтобы сама дорисовала всё, что ей нужно. Пусть её фантазия работает на меня.

Светофор. Красный. Я останавливаюсь. Поворачиваю голову и смотрю на неё в упор. Просто смотрю. Без улыбки, без оценки, без привычного сканирования прокурора. Как смотрят на женщину, которая вдруг перестала быть просто частью рабочего пейзажа. Она замирает. Её зрачки расширяются — это видно даже в полумраке салона. Губы приоткрываются сами собой, она делает короткий, судорожный вдох.

— Что? — шепчет она. Ждёт комплимента. Я молчу секунду. Потом позволяю уголкам губ приподняться.

— Ничего. Задумался. Редко вижу вас вне офиса. Вы другая здесь.

— Какая?

— Живее.

Слово повисает между нами. Она вибрирует от него, впитывает каждой клеткой. Для неё это не комплимент — это знак моего внимания. Зелёный. Я отворачиваюсь и трогаюсь. Мари рядом, живая, горячая, доступная. А я думаю о той, кто сейчас считает шаги в камере.

Машина заезжает во двор многоэтажек. Останавливаюсь возле нужного дома, показательно глушу машину, давая тем самым Мари думать о большем. Она подбирается, выпрямляется и слегка поворачивается всем корпусом в мою сторону.

— Приехали.

Краем глаза слежу за тем, что девушка не спешит выскочить из машины. Смотрит на меня — в её взгляде вызов, смешанный с мольбой. Хочет, чтобы этот момент длился. Хочет, чтобы я сделал шаг.

Я делаю.

Медленно поворачиваюсь к ней корпусом. Сокращаю расстояние. Она подаётся вперёд — инстинктивно, неосознанно. Её запах забивает лёгкие. Удушает. Я позволяю себе секунду слабости — вдыхаю глубже, чтобы потом выплюнуть. Наши лица в сантиметре друг от друга. Я вижу каждую пору её кожи, каждый дрожащий ресничный край. Губы приоткрыты, дыхание сбито. Она ждёт. Вся — ожидание, надежда, предвкушение. Я замираю ровно на грани. Там, где поцелуй уже почти случился, но ещё нет. Сердце бьётся ровно — я контролирую даже это. Но где-то в животе холодный ком, который не рассасывается. Насилие над собой имеет цену, и я плачу её каждой клеткой.

— Мари, — шепчу я, почти касаясь губами её губ.

Она вздрагивает, шумно втягивает воздух. Зрачки заполняют радужку целиком. Щёки вспыхивают жаром. Я смотрю так, будто смотрю на нечто желанное. И запретное.

— Я… — начинает она.

— Слушайте меня внимательно, — говорю тихо, внятно, дыша ей в губы. — Личное и служебное смешивать очень опасно. Особенно в нашей профессии.

Её глаза распахиваются ещё шире. В них — растерянность, непонимание, обида. Она не ожидала этого. Думала, я её поцелую. Думала, победила. Я не отстраняюсь. Держу дистанцию — мучительную для неё, идеальную для меня.

— Вы талантливы. У вас есть будущее. И я не хочу, чтобы вы его испортили одной неосторожной ночью.

— Это была бы не просто ночь, — выдыхает она. В её голосе столько отчаяния, что почти становится жаль. Почти.

— Я знаю.

В этих двух словах она слышит то, что хочет: «я тоже чувствую, но мы не можем». Я отстраняюсь. Сажусь ровно. Снова превращаюсь в прокурора, который просто подвёз практикантку.

— Спокойной ночи, Мари. Завтра не опаздывайте.

Она смотрит на меня несколько секунд. Потом открывает дверь и выходит, пошатываясь, как после удара. Напоследок оборачивается. В её глазах — благодарность, обида, обожание.

Дверь захлопывается. Я смотрю, как идёт к подъезду. Чуть неуверенно. Чуть счастливо. Думает, что её пожалели. Усмехаюсь и завожу двигатель. Во рту — привкус её духов, тошнотворно-сладкий. Сплёвываю в окно. Трогаюсь. Теперь домой. К пустой кровати. К мыслям об Амине. К надежде, что этот спектакль скоро закончится.

Красный светофор. Смотрю на пустую дорогу и позволяю себе минуту честности. Мне не жаль Мари. Она получит по заслугам. Но эта игра съедает меня изнутри быстрее, чем я рассчитывал. Каждый взгляд, каждое «почти касание» — это кислота, разъедающая ту часть меня, которая ещё помнит, что такое быть просто человеком.

Но выбора нет. Амина ждёт.

Зелёный.

Я еду дальше.