39 глава

Часы показывают без девяти. Офис давно пустой. Таких одержимых работой, как я, единицы, но даже их сегодня нет. Пятница, поздний вечер, у всех свои планы: семьи, бары, постели. Я уверен, что во всём здании остались только я и Мари. Тишина давит на уши. Где-то в коридоре гудит лампа дневного света — мерно, надрывно, как перед тем, как перегореть. Слышно, как за окном шуршат шины редких машин. И больше ничего.

Мы часто задерживаемся допоздна. Разбираем текучку. Она думает, что это работа. Я думаю, что это охота. В кабинете приглушённый свет — горит только настольная лампа. Она выхватывает из темноты стопки дел, мои руки, край календаря на столе. Остальное тонет в полумраке. Передо мной несколько папок, но строчки плывут. Я не вижу их уже час. Мысли не здесь.

Поднимаю глаза. Сквозь приоткрытую дверь вижу стол Мари. Она сосредоточенно печатает — пальцы порхают по клавиатуре, губы чуть приоткрыты, на лбу задумчивая складка. Красивая картинка. Умная, старательная девочка за работой. Будто почувствовав мой взгляд, вскидывает голову и устремляет на меня свои огромные глаза. В них — вопрос, надежда, готовность. Она ждёт. Всегда ждёт. Каждое моё слово, каждый жест ловит, как рыба — наживку.

— Мари, можете принести чёрный кофе без сахара, пожалуйста.

Голос звучит мягко, дружелюбно. Чуть устало. Именно так должен звучать голос человека, который просто хочет взбодриться перед последним рывком. Она кивает. С готовностью вскакивает на ноги — слишком резво, слишком радостно. Я слышу, как стучат её каблуки по пустому коридору. Удаляются. Затихают.

Смотрю на календарь. Число обведено красным. До суда над Аминой осталось — я даже думать об этом не позволяю себе вслух. Если начать считать дни, можно сойти с ума. Можно сорваться. Можно ворваться к этой суке сейчас и вытрясти из неё признание голыми руками. Внутри поднимается горячая, мутная волна. Сжимаю челюсть так, что скулы сводит. Ногти впиваются в ладонь.

Пора.

Хватит этих игр, этих взглядов, этих «почти». Время вышло. Если нужно будет её сегодня поцеловать — я поцелую. Если нужно будет разложить на этом чёртовом столе — разложу. И даже не поморщусь. Не моргну. Не подам вида, что каждая секунда этой близости разъедает меня изнутри быстрее серной кислоты. Она убила человека. Она подставила Амину. Она спит и видит, как я от души ее трахну. Пусть получит то, что хочет. Потом получит то, что заслуживает.

В коридоре снова стук каблуков. Приближается.

Я откидываюсь на спинку кресла. Расслабляю плечи. На лицо натягиваю ту самую маску — усталого, но внимательного начальника, которому просто нужен кофе, чтобы доделать дела, которые нельзя уже откладывать.

Мари приоткрывает дверь плечом, входит с чашкой в руках, осторожно неся её, будто это не кофе, а священный напиток сближения. Пар поднимается над чёрной гладью, завивается в спирали, тает в полумраке кабинета. Она приближается. Я слышу её шаги — слишком лёгкие, слишком нервные. Она не знает, куда деть глаза: то на меня, то на чашку, то в пол.

Незаметно двигаю кресло в её сторону. Чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы траектория изменилась. Когда она оказывается рядом со столом, вытягиваю ногу. Легко, будто разминая затекшие мышцы. Подножка срабатывает идеально. Мари вскрикивает, взмахивает руками, чашка летит вперёд. Я резко откатываюсь назад, но не полностью. Ровно настолько, чтобы кофе достал меня, а она упала точно в цель.

— Чёрт! — шиплю, чувствуя обжигающую жидкость на груди, на животе. Рву рубашку — пуговицы летят в стороны, стучат по полу, по столу, одна звонко бьётся о стекло. Отбрасываю мокрую ткань в сторону.

Мари замирает. Она на полу. Между моих ног. Её руки упёрлись в мои колени. Пальцы побелели от напряжения. Лицо в нескольких сантиметрах от моего живота. Она медленно поднимает голову.

— Простите... — лепечет.

Голос хриплый, сдавленный. Она пытается приподняться, опирается на мои колени сильнее и застывает. Потому что я не отодвигаюсь. Потому что между нами больше нет никаких барьеров. Воздух в комнате густеет. Становится почти осязаемым — тягучим, как патока. Я чувствую его кожей — он липнет, обволакивает, душит.

Смотрю на неё. Её зрачки расширяются, заполняя радужку почти целиком — остаётся только тонкий ободок. Взгляд скользит по моему лицу, по плечам, по груди. Задерживается там, где капли кофе ещё блестят на коже, стекают вниз, к поясу брюк. Она сглатывает. Шумно, слишком громко в этой тишине. Облизывает губы — медленно, смакуя.

Я опускаю взгляд. На её губы. Влажные, припухшие, чуть приоткрытые. Она ловит это движение и задерживает дыхание. Мой взгляд скользит ниже. Декольте. Тонкая ткань блузки натянута. Я вижу, как часто, как неровно она дышит — ключица вздрагивает, кожа под ней пульсирует.

Мари не двигается. Не дышит почти. Только смотрит — жадно, отчаянно. Внутри у меня — тишина. Холодная, мёртвая тишина. Я фиксирую всё: её пульс на шее, дрожь в пальцах, запах духов, смешавшийся с запахом кофе. Всё идёт в копилку. Всё работает на план. Но где-то под рёбрами — холодный ком, который не рассасывается. Насилие над собой имеет цену.

Она медленно поднимает руку. Замирает на мгновение. В глазах — вопрос: можно? Потом, боясь спугнуть, касается моего колена. Кончиками пальцев. Просто кладёт ладонь. Ждёт. Я молчу. Смотрю на неё. Воздух между нами вибрирует. Ещё секунда — и случится то, после чего обратной дороги не будет.

— Мари, — говорю тихо.

Она вздрагивает, будто от удара током. В её глазах — надежда, ожидание, мольба. Я смотрю на неё ещё секунду. Потом в моём взгляде что-то меняется — она не может понять что, но чувствует: лёд вернулся.

— Встаньте.

Голос ровный. Спокойный. В нём нет того, что она хочет услышать. Она замирает. В глазах — растерянность, обида, непонимание. Потом медленно поднимается, опираясь на мои колени, на край стола. Встаёт. Поправляет блузку. Смотрит в пол. Я беру со стола салфетки, начинаю вытирать грудь, живот. Спокойно. Деловито.

— Принесите ещё кофе. И запасную рубашку посмотрите в шкафу, должна быть.

Она кивает. Выходит, пошатываясь. Провожаю её взглядом до двери. Когда остаюсь один, смотрю на разбросанные пуговицы, на мокрый пол, на свои руки, которые всё ещё держат салфетку. Внутри всё протестует.

Я никогда ранее так не поступал. Никогда не использовал своё тело как приманку. Я думал, что есть вещи, через которые не переступлю. Что грань держится на чём-то прочном — на воспитании, на принципах, на самоуважении. Оказывается, нет никакой грани. Есть только цель. И цена, которую ты готов за неё заплатить. Сегодня я заплатил тем, что позволил ей коснуться меня. Тем, что не отшатнулся, когда её пальцы легли на моё колено. Тем, что внутри — тишина вместо крика.

Сжимаю салфетку в кулаке, комкаю, швыряю в урну. Смотрю на руки — они не дрожат. Хотя должны бы. Иногда обстоятельства складываются так, что приходится наступить себе на глотку и улыбаться, когда хочется вгрызться в шею врагу. Я представляю это так ярко, что на мгновение темнеет в глазах. Челюсть сводит до хруста.

Глубокий вдох. Выдох. Нужно держать себя в руках. Осталось совсем чуть-чуть.

Шаги в коридоре. Приближаются. Я сажусь в кресло. При появлении Мари выгляжу чуть виновато и чуть заинтересована от пережитого ранее. В одной руке у девушки чашка, в другой — рубашка. Чашку в этот раз ставит на стол, не обходя его. Умница. Урок усвоила.

Я встаю, протягиваю руку. Она отдаёт рубашку, и наши пальцы соприкасаются. На долю секунды. Она замирает, но я уже отстранился. Накидываю рубашку на плечи. Медленно, очень медленно начинаю застёгивать пуговицы. Снизу вверх. Каждое движение, как отдельный кадр в замедленной съёмке.

Я вижу, как она смотрит. Как глаза скользят по моим пальцам, по груди, которая только что была обнажена, по воротнику, который постепенно закрывает тело. Она пожирает меня взглядом и ничего не может с этим поделать. Не удаётся взять себя в руки. Не удаётся спрятать это животное, голодное, жадное, которое проснулось в ней там, на полу, между моих ног. Застёгиваю последнюю пуговицу. Оставляю открытым только ворот.

— У меня есть мазь от ожогов, нужно? — выдыхает она, словно только что вспомнила, что надо дышать.

Я усмехаюсь. Закатываю рукава — медленно, тщательно, оголяя запястья. Это действует на неё как гипноз. Она следит за каждым моим движением, не в силах оторваться.

— Наверное, и обезболивающее есть? И снотворное? И зелёнка с йодом?

— Нет, полной аптечки нет, — смеётся она.

И в этом смехе чувствуется облегчение. Она расслабляется. Будто переключилась, будто смогла вынырнуть из того омута, в который провалилась минуту назад. Будто моя ирония стала для неё спасательным кругом.

— Я могу быть вам полезной?

Вопрос повисает в воздухе. Провокационный. Многозначительный. В нём всё: и предложение помощи, и готовность на большее, и надежда, что я, наконец, скажу то, чего она ждёт. Я задумываюсь. Не тороплюсь с ответом. Пусть повисит в этой тишине. Пусть сама дорисует все возможные варианты.

Медленно обхожу стол. Сажусь в своё кресло. Киваю на стул напротив — тот самый, на который она должна была сесть полчаса назад, до того как кофе пролился, пуговицы разлетелись, а мир между нами изменился.

— Присядьте, Мари.

Она садится. Быстро. Послушно. Смотрит преданно, как собака, которая ждёт команды. В её взгляде — смесь надежды и благоговения. Она всё ещё там, на полу, между моих ног — мыслями, ощущениями, каждой клеткой своего молодого, голодного тела.

Я молчу. Секунда. Две. Три.

Внутри — тишина. Холодная, вымороженная, идеальная для этого разговора. Я смотрю на неё и вижу не женщину — вижу механизм, который нужно запустить. Вижу все рычаги: её тщеславие, её одержимость, её желание быть особенной в моих глазах.

— Знаете, — говорю, наконец, и голос звучит тихо, задумчиво, почти доверительно, — я редко ошибаюсь в людях. Очень редко. Но с вами... кажется, не ошибся.

Она расцветает.

Я вижу, как эти слова входят в неё, проникают под кожу, добираются до самого центра, где живёт её одержимость мной. Зрачки расширяются ещё больше, кажется, дальше уже некуда. Губы приоткрываются, она хочет что-то сказать, но не решается. Только сглатывает и облизывает их — нервно, часто, не контролируя.

Внутри — мёртвая зыбь. Тишина, в которой давно утонули все звуки, включая голос совести. Иногда что-то всплывает — я топлю снова.

— Я давно хотел спросить, — продолжаю, чуть подаваясь вперёд, сокращая расстояние. Локти на стол, корпус развёрнут к ней — поза доверия, поза исповеди. — Почему вы пошли на практику именно ко мне? Не к другому прокурору, не в адвокатуру, не в суд. Ко мне.