41 глава

Хочется выйти из кабинета и закурить. Хочется крушить всё вокруг, превращая в щепки этот стол, эти стулья, эту жизнь, которая сейчас сидит напротив и смотрит на меня с обожанием. Хочется убить. Хладнокровно. Осознанно. Без сожаления.

Я чувствую, как тёмное, нарушающее все законы контроля, бурлит внутри. Оно поднимается откуда-то из-под рёбер, заливает грудную клетку, подступает к горлу. Пальцы сводит — они хотят сжаться на её шее. Сейчас. Здесь. Плевать на всё.

Глубокий вдох. Медленный выдох. Если через десять минут Кохачева не признается, я удушу её собственными руками. От бессилия. От ярости. От того, что больше не могу это терпеть.

— И как нынче тусуется молодёжь?

Голос звучит ровно. В нём даже слышна насмешка — легкая, почти отеческая. Она прикрывает то, что внутри, как крышка прикрывает кипящий котёл.

— Весело, — Мари улыбается.

Она теряет бдительность. Расслабляется. Только что была натянута как струна — и вдруг отпускает контроль. Доверчиво нагибается к моему столу, сокращая расстояние между нами. Заглядывает в глаза — близко, интимно, по-свойски.

— Уверена, что вы тоже в своё время баловались запрещёнкой. Пили без остановки. Курили как паровоз.

Она берёт карандаш из стакана на моём столе. Просто берёт. Мою вещь. Без спроса. Как будто имеет право. Внутри — вспышка. Эта же рука брала нож. Эта же рука вкладывала его в ладонь Амины. А сейчас она крутит мой карандаш, как игрушку. Я смотрю на её пальцы. Белые, холёные, с идеальным маникюром. Представляю, как сжимаю их в кулаке, пока она не закричит.

— Это вопрос напрямую или риторический? — тоже подаюсь вперёд. Опираюсь локтями о стол. Так же доверительно заглядываю в её глаза. Она смотрит. Не отводит взгляд. В её зрачках — отражение меня. Того, кого она придумала. Не настоящего.

— Риторический.

Крутит карандаш. Медленно, задумчиво. Пальцы скользят по дереву — туда-сюда, туда-сюда.

— Всё было как обычно. Все вокруг веселились, развлекались. Потом я увидела, что Кемаль…

Осекается. Хмурится. Взгляд уходит внутрь — туда, где та ночь, тот стакан, та кровь. Я замираю. Даже дышать перестаю на секунду. Внутри процессор считает: «Сейчас. Она почти. Не спугни».

— Мой парень стал подкатывать к этой правильной девочке.

Слово «правильная» она выплёвывает с такой ненавистью, что мне становится физически холодно.

— Мы с ним так долго вместе, что я на лету считывала его мысли.

Вскидывает глаза. Смотрит прямо в меня. В упор.

— Он хотел её до трясучки.

Внутри — удар. Тупой, тяжёлый. Я представляю, как Кемаль смотрит на Амину. Как она, доверчивая, мягкая, улыбается ему в ответ. Не зная, что он уже решил.

— Только она не такая. Всё ждала трамвая. — Мари усмехается. — Конечно, когда девчонка строит из себя гордую, парни обычно прибегают к разным способам получить согласие.

— Ей что-то подсыпали?

Голос срывается в хрип. Я не могу это контролировать — от ярости перехватило горло, связки свело. Приходится прочистить горло, чтобы продолжить. Она кивает. Спокойно. Будто речь идёт о погоде.

— Возбудитель и какой-то лёгкий наркотик. От которого зависимости нет, но головка плывёт. Чувствуешь лёгкость.

Она говорит так, будто знает по себе. Будто пробовала.

— Я видела, как он это всё смешал в стакане, который потом ей протянул.

Пауза. Она смотрит на меня — ищет реакцию. Я не двигаюсь. Даже ресницы не дрожат.

— Я его окликнула. Позвала к себе. Девочка потом пропала из поля зрения. А позже я и своего парня потеряла. А когда нашла…

Она замолкает. В глазах — темнота. То, что было потом, она не хочет вспоминать. Но я должен. Мне нужно каждое слово.

— Они развлекались?

Один уголок губ приподнимается. Ирония. Насмешка. Всё, что осталось от человеческого в этом разговоре. Я вижу эту картину: Кемаль, тянущийся к Амине. Она, плывущая от дряни в стакане. И Мари, которая смотрит на это и решает — не остановить, а убить. Внутри меня всё дрожит от взрывающей ярости. Только мне одному известно, чего стоит внешнее спокойствие и невозмутимость.

— Преступников, которые совершили преступление в состоянии аффекта, оправдывают? Или дают смягчающий приговор?

Мари спрашивает это с детским любопытством. Глаза распахнуты, голос наивный, будто мы обсуждаем абстрактный юридический казус, а не её собственную жизнь. В ней сейчас столько надежды, столько веры, что я скажу то, что она хочет услышать.

Я смотрю на неё. Секунду. Две.

Внутри закипает такое, что лучше не показывать. Хочется рассмеяться ей в лицо. Хочется сказать: «Состояние аффекта? Ты планировала это. Ты заметала следы. Ты улыбалась, когда вкладывала нож в руку спящей». Но я улыбаюсь. Насмешливо. Снисходительно.

Лично засужу. Так, что ты получишь максимальный срок. Призову к ответу по всей строгости. И никаких поблажек. Никаких «аффектов». Никаких «я не помню».

— Всё зависит от обстоятельств, Мари, — голос мягкий, задумчивый. Тёплый. Именно такой, какой ей нужен. — Суд смотрит на мотив. На состояние. На то, что было до. И после.

Пауза. Смотрю ей прямо в глаза.

— Но чистота признания всегда играет роль. Если человек сам пришёл. Сам рассказал. Сам покаялся — это меняет многое.

Она кивает. Слишком быстро. Слишком жадно. Ловит каждое слово, как рыба — наживку. Впитывает, делает своим. Я вижу, как внутри неё что-то щёлкает — последний предохранитель слетает.

— Я… — начинает она.

И замолкает. Воздух спёртый, им невозможно дышать. Я не дышу. Не шевелюсь. Даже моргать перестаю — чтобы не спугнуть.

— Я не помню, как взяла нож.

Слова падают в тишину. Тяжёлые. Настоящие. Окончательные. Внутри — удар. Глухой, вязкий. Перед глазами вспышка: тот самый нож, чужая кровь, спящая Амина, которая не знает, что её руки уже в этой крови. Я вижу это так ярко, что на мгновение темнеет в глазах.

— Помню только, что он упал.

Он упал. Кемаль упал. А она стояла над ним и смотрела.

— А потом… потом я придумала, как всё убрать.

Говорит взахлёб. Выплёскивает слова, будто боится, что я исчезну, что дверь захлопнется, что момент уйдёт. Слова летят, спотыкаются, падают — она их хватает и снова швыряет в этот липкий, густой воздух.

— Подставить её.

Её. Не Амину. Не ту девушку, которую она затянула на эту вечеринку, которой одалживала деньги, которую называла «правильной». Просто «её». Объект. Вещь. Разменная монета.

Вспышка. Белая, слепая, обжигающая. Хочется встать. Хочется перегнуться через стол и схватить её за горло. Хочется сжать пальцы и смотреть, как уходит это самодовольство из её красивых глаз. Вместо этого порыва сжимаю кулак под столом. Ногти впиваются в ладонь до боли. До крови почти. Боль возвращает контроль. Загоняет зверя обратно в клетку.

— Это было легко.

Усмехается. Коротко. Довольно. Как будто вспоминает удачную шутку.

— Она спала. Ей подмешали… я знала, что никто не поверит ей. А я… я умею заметать следы.

Смотрит на меня. Гордо. С вызовом. Как на экзамене, когда знаешь ответ на самый сложный вопрос. Ждёт похвалы. Ждёт, что я скажу: «Молодец. Ты всё правильно сделала».

— Криминалистика — это не просто теория.

Я смотрю на неё.

Секунда. Две. Три. Четыре.

Внутри — тишина. Та самая, вымороженная, мёртвая. Та, что бывает после взрыва, когда всё уже кончилось, а ты ещё жив, но внутри — только пепел и пустота. Она ждёт. В глазах — надежда, торжество, ожидание награды. Я медленно киваю.

— Ты всё рассказала, — говорю тихо. Голос ровный, спокойный. — Всё, что хотела.

Она выдыхает. Шумно, с облегчением. Откидывается на спинку стула, будто сбросила тяжелый груз. Улыбается. Счастливо. Доверчиво. Не знает, что только что подписала себе приговор.

Я смотрю на часы. Диктофон в кармане пиджака пишет уже больше получаса. Незаметная камера, установленная на стеллаже, чтобы нас было видно и слышно, тоже работает. Всё записано. Каждое слово — улика. Каждая пауза — доказательство. Этого хватит. Более чем.

— Спасибо, Мари.

Она улыбается шире. Думает, что я благодарю за доверие. За то, что открылась. За то, что пустила в свою тёмную душу. Я благодарю за признание. Сам испытываю лишь усталость. И где-то глубоко, на самом дне — тихая, холодная радость. Почти победа.

Почти.

Осталось только дожать. Только зафиксировать. Только увидеть, как она поймёт. Но это — потом. Сейчас я просто смотрю на неё и улыбаюсь. Последний раз, как тот, кого она придумала. Через минуту он умрёт. И родится тот, кого она боится.

Поднимаю глаза на Мари. Она улыбается — счастливо, доверчиво, по-детски открыто. Смотрит на меня как на спасителя. Как на того, кто поймёт. Как на родную душу.

— Мари, — говорю тихо. — Подожди секунду.

Она кивает. Послушно. Преданно. Я медленно поднимаюсь из-за стола. Колени чуть подкашиваются — адреналин отпускает, и тело напоминает, что два часа в статическом напряжении не проходят даром. Делаю шаг к двери. Ещё один.

Открываю. В коридоре стоят Цараев и Лиана. Цараев — монумент. Каменное лицо, папка в руках, взгляд, которым можно резать стекло. Лиана — бледная до синевы, но собранная. Глаза красные — плакала? Или просто устала? За их спинами — двое понятых. Мужчина и женщина. Смотрят настороженно.

— Заходите.

Мари смотрит на них. Сначала непонимающе. Потом с лёгким удивлением. Потом — с первым холодком тревоги, который пробегает по её лицу быстрой судорогой.

— Эрен Исмаилович? — голос тонкий, вопросительный. Она ещё не понимает. Ещё держится за свою иллюзию. — Что происходит?

Я не отвечаю. Прохожу мимо неё к своему креслу. Сажусь. Откидываюсь на спинку. Смотрю на неё в упор. И она видит. Видит, все, во что была влюблена, уходит из меня. Теплота. Внимание. Та самая «особенная» связь, которую она себе придумала. Это не просто уходит — это исчезает, будто щёлкнули выключателем. Секунду назад был человек. Теперь — функция.

Остаётся только лёд. Пустота. Тот самый взгляд, который она видела в записях на судебных выступлениях. Взгляд прокурора. Взгляд, который не прощает.

— Мари Кохачева, — мой голос звучит ровно. Холодно. Чётко. Без тени того тепла, что было минуту назад. — Вы задержаны по подозрению в совершении особо тяжкого преступления.

Пауза. Даю ей провалиться в эту тишину.

— Статья 105 Уголовного кодекса Российской Федерации. Убийство.

— Что? — выдыхает она. Шёпотом, почти беззвучно. Смотрит на меня. Глаза расширяются так, что, кажется, займут всё лицо. Губы приоткрываются, вырывается еле слышный звук — не то стон, не то всхлип.

— Нет. Вы… вы не… вы не можете…

— Кемаль Тахиров, — продолжаю, не давая ей опомниться. — База отдыха «Сосны». Нож. Признание, которое вы только что сделали добровольно, в присутствии свидетелей, записано на диктофон. Хотите послушать? Или повторите своими словами, уже официально?

Достаю из кармана пиджака диктофон. Кладу на стол перед ней. Красная лампочка всё ещё мигает — запись идёт. Она смотрит на диктофон. На маленький красный огонёк, который горел всё это время. Который она не заметила. Который не искала, потому что была слишком занята своей одержимостью.

Лицо меняется. Медленно. Как в замедленной съёмке. Сначала уходит румянец — кожа становится серой, почти прозрачной. Потом расширяются зрачки — чёрные, бездонные, в них уходит вся жизнь. Потом губы начинают дрожать. Мелко, часто, неконтролируемо. Смотрит на меня. В глазах — неверие. Ужас. И где-то глубоко — последняя надежда, что это сон, что она сейчас проснётся в своей постели и всё будет как раньше.

— Вы… — голос срывается, переходит в хрип. — Вы всё подстроили?

— Вы! — вдруг выкрикивает она. Вскакивает. Стул с грохотом падает. — Вы специально! Всё это! Кофе! Рубашка! Я думала… я думала, вы… — Голос ломается. Переходит в визг.

— Вы меня использовали!

Цараев делает шаг вперёд, но я останавливаю его жестом. Пусть. Пусть выплеснет. Пусть все увидят. Она должна показать себя во всей красе, чтобы не оставалось сомнений.

— Конечно, использовал, — говорю ровно.

Встаю. Медленно обхожу стол. Останавливаюсь напротив неё. Возвышаюсь на Мари, как грозная опасная гора, которую невозможно покорить по желанию.

— А ты думала, я повёлся на твои дешёвые уловки? На блузку на одну пуговицу ниже? На эти взгляды из-под ресниц?

Она замирает. Смотрит так, будто я ударил её по лицу. По щеке ползёт одинокая слеза, размазывая тушь.

— Ты убила человека, Мари. Ты подставила невиновную. Ты спала и видела, как я тобой очаруюсь. — Голос холодный, режущий, как лезвие. Каждое слово — отдельный удар. — А я просто делал свою работу.

— Нет… нет… вы не можете… — она всхлипывает, причитает, подрагивая всем телом. — Я люблю вас… я ради вас…

Она меня бесит. До скрежета зубов. До белых пятен перед глазами. До того состояния, когда перестаёшь быть прокурором, перестаёшь быть человеком, становишься только голой яростью. Я срываюсь.

— Заткнись.

Слово падает, как пощёчина. Громко. Чётко. Необратимо.

Она замолкает. Смотрит на меня, и в этом взгляде уже нет обожания. Только ужас. Разочарование мирового масштаба. Крушение вселенной, которую она себе построила.

— Лиана, — говорю не оборачиваясь. — Протокол.

Лиана подходит. Кладёт на стол бумаги. Ручку. Мари смотрит на них, как на приговор. Что, в общем-то, так и есть.

— Подписывай, — киваю на бумаги. — Добровольное признание. Это твой единственный шанс на что-то, похожее на снисхождение.

— Нет. — Она мотает головой. Волосы разлетаются, липнут к мокрым щекам. — Нет. Я не буду. Я ничего не подпишу. Вы не имеете права. Мой дядя… он…

— Твой дядя? — я усмехаюсь. Впервые за весь вечер позволяю себе эту усмешку — настоящую. Без маски. Без игры. — Директор базы? Который прикрывал ваши вечеринки с девочками и наркотиками? Он уже даёт показания. Против тебя.

Она оседает. Буквально — ноги подкашиваются, она хватается за стол, но пальцы скользят по полированной поверхности, и она падает на колени. Прямо туда, где полчаса назад стояла на коленях, но совсем по другой причине.

— Пожалуйста, — шепчет. Голос тихий, сдавленный, как у ребёнка, который понял, что наказание неизбежно. — Пожалуйста… я всё, что хотите… я…

— Ты уже всё сказала. На диктофон.

Цараев подходит. Берёт её под локоть — жёстко, без сантиментов. Пальцы сжимаются так, что на коже останутся синяки. Поднимает. Подводит к столу с моей стороны.

— Подписывай, — говорит он. Голос тяжёлый, как булыжник.

Она смотрит на меня. В последний раз. Ищет там что-то — ту теплоту, которую я рисовал два месяца. Те взгляды, те «случайные» касания, те слова, от которых она таяла. Но там только лёд. Пустота. Прокурор, который сделал свою работу.

Берёт ручку. Пальцы трясутся так, что она роняет её. Один раз. Второй. Третий раз поднимает, сжимает судорожно, ставит подпись. Криво, ломано, почти нечитаемо.

— Готово, — говорит Лиана.

Я киваю. Цараев уводит Мари. Она идёт, спотыкаясь, оглядываясь, бормоча что-то бессвязное. В дверях оборачивается в последний раз.

— Я ненавижу вас, — выплёвывает.

Слёзы, тушь, злость — всё размазано по лицу, делая его настоящим. Таким, каким оно было всё это время под маской.

— Это твоё право, — отвечаю ровно.

Дверь закрывается. Тишина. Она обрушивается на меня, как бетонная плита. Глохну на мгновение — в ушах звон, давление, пустота. Покачивает. Хватаюсь за спинку стула. Пальцы скользят, приходится сжать сильнее. Лиана смотрит на меня. В глазах — уважение? Страх? Не пойму. У меня такая каша в душе, что не разберёшься в моменте.

— Вы как, Эрен Исмаилович? — тихо спрашивает она.

Я смотрю на стол. На диктофон с мигающей красной лампочкой. На подпись на документах, которая только что отправила Мари Кохачеву туда, где сейчас сидит Амина. На разбросанные пуговицы, которые так и остались лежать на полу.

— Выйди, Лиана. Закрой дверь.

Она выходит. Щелчок замка, как выстрел. Я остаюсь один. Поворачиваюсь к окну. Прячу в карманах брюк сжатые кулаки. Смотрю в одну точку — там, за стеклом, ночь, огни, жизнь, которая идёт своим чередом, не зная, что только что здесь произошло.

Чувствую себя выжженным полем. Там, где когда-то было что-то живое, теперь только пепел и головешки. Только где-то глубоко, на самом дне, тихо саднит. Непонятно что. Совесть? Усталость? Опустошение?

Почти победа.

Амина выйдет на свободу. Мари сядет. Справедливость восторжествует.

Почему же так погано на душе?