47 глава

— Я сделала ей укол, она теперь проспит до утра, — Рания присаживается на стул рядом с Эмиром, поправляя идеально сидящий на ней домашний костюм. Перед братом стоят чашки с остывшим чаем. — Где она умудрилась так заболеть? Утром выглядела вполне здоровой, — усмехается, видимо вспоминая шейный платок и всё, что за ним скрывалось. В её голосе сквозит лёгкая ирония, но глаза остаются серьёзными — она понимает, что дело не в простуде.

— Спасибо, — благодарю за заботу коротко, сухо, сам в это время задумчиво хожу взад-вперёд по кухне, вымеряя шагами расстояние от стола до окна и обратно. Лихорадочно прокручивают варианты, один страшнее другого, но все они сводятся к одному — источник боли должен быть устранён. Чувствую, как за каждым моим движением следит Эмир — его взгляд тяжёлый, вопросительный, требующий ответов. Он знает меня слишком хорошо, чтобы поверить в моё спокойствие.

— Я пойду, — ретируется невестка, поняв, что лишняя, что назревает разговор, в котором ей не место. Киваю, даже не оборачиваясь, и вновь принимаюсь нахаживать шаги, пока её шаги не затихают в коридоре.

— Что тебя беспокоит? — интересуется Эмир, как только мы остаёмся одни. Голос ровный, но в нём уже слышны нотки того самого братского чутья, которое всегда включается, когда я на грани. Он не спрашивает о том, что случилось — он спрашивает о том, что я собираюсь с этим делать.

Замираю. Медленно поворачиваюсь к кухонному островку, за которым он сидит. Смотрю на него в упор, давая ему увидеть то, что обычно скрыто за семью печатями — твёрдую, незыблемую решимость.

— Мне нужно каким-то образом стереть человека с земли, — говорю спокойно, будто обсуждаю погоду или планы на выходные. Внутри при этом прокручиваются варианты: от банального разговора «по душам» до радикальных мер. Разговор не поможет — Ратмир не тот человек, который понимает слова. Запугивание даст временный эффект, а потом всё повторится. Остаётся только одно — сделать так, чтобы он больше никогда не смог причинить боль. — Но убийство обычно рано или поздно могут раскрыть, поэтому я размышляю над вариантом навсегда заткнуть человека так, чтобы он не мог говорить никакими способами.

— Я надеюсь, ты так мрачно шутишь, — Эмир отодвигает чашку, подаётся вперёд, и я вижу, как меняется его лицо. Он всматривается в меня, пытается понять, насколько я серьёзен, насколько далеко готов зайти.

Я молчу. Просто задумчиво рассматриваю его, давая возможность прочитать ответ в моих глазах. И судя по тому, как он укоризненно качает головой, ему не нравится то, что он видит в моём выражении лица. Совсем не нравится. Но он понимает — я не отступлю.

— Эрен… — в его голосе предостережение, смешанное с беспокойством.

— Сегодня по каким улицам проходит профилактика работы камер наблюдения? — перебиваю его, потому что не нуждаюсь в нотациях. Мне нужна информация. Мне нужно знать, где город сегодня слеп, где можно пройти незамеченным.

Он смотрит на меня долгую, тяжёлую минуту. В его глазах борьба — между желанием остановить и пониманием, что это бесполезно. Между страхом за меня и знанием, что я уже принял решение. Потом вздыхает. Тяжело, обречённо.

— Я так понимаю, тебя не переубедить…

— Я сделаю всё чисто, — усмехаюсь уголком рта, но брат не поддерживает моё мрачное веселье.

Он берёт телефон, кому-то быстро пишет, пальцы движутся уверенно, без лишних движений. Эмир не задаёт вопросов, не требует подробностей — он просто помогает. Потому что знает: если не поможет, я пойду один и, возможно, допущу ошибку. А так у меня будет информация, которая сделает всё чисто.

Через несколько минут мой телефон вибрирует — он пересылает мне сообщение. Список улиц, где сегодня камеры не работают. Профилактика. Технические работы. Идеальное прикрытие.

— Попроси тетушку Розу прийти ко мне через час присмотреть за Аминой, — хлопаю брата по плечу, уже не глядя на него, и ретируюсь в сторону лестницы, ведущей на второй этаж.

В голове чёткий план. Никто не заставит меня изменить его. Потому что я не хочу постоянно жить в напряжении, не хочу каждую секунду ждать, когда одна мразь снова выползет из своей норы и начнёт подрывать фундамент моего брака. Подрывать то единственное, что мне дороже всего.

Поднимаюсь в спальню. Амина спит. Она тяжело, горячо, сбивчиво дышит. Щёки раскраснелись от температуры, губы потрескались, она что-то бормочет во сне, мечется по подушке. Рания сделала своё дело качественно — она проспит до утра, не почувствует, как я уйду, не заметит, как вернусь.

Наклоняюсь, касаюсь губами её горячего лба. Долго держу, вдыхая запах её кожи, смешанный с лекарственным ароматом. Она вздыхает во сне, поворачивается на бок, поджимает колени к груди.

— Я скоро, — шепчу тихо, зная, что она не услышит. — Спи.

Переодеваюсь быстро, бесшумно, привычно — как делал это сотни раз, когда жизнь требовала стать невидимым. Всё чёрное: удобное, не сковывающее движений, не бликующее в темноте. Одежда не должна выдавать, не должна цепляться, не должна оставлять ворсинок, волокон, следов. Я проверяю каждую деталь, каждый шов, каждую пуговицу — привычка, въевшаяся в кровь за годы работы с уликами. Проверяю карманы: ничего лишнего, ничего, что могло бы выпасть, ничего с моими отпечатками. Выхожу из спальни, закрываю дверь без единого звука — ручка поворачивается плавно, без рывков, без щелчков.

Иду через чёрный ход, через маленькую калитку, о которой знают только свои. Камеры дома меня не засекут — я знаю каждый угол их обзора, каждую слепую зону, каждую миллисекунду, когда они переключаются между секторами. Свой дом я изучил лучше, чем кто-либо, потому что дом — это первая линия обороны.

На улице темно. Город затих, только редкие машины проезжают по пустым дорогам, и каждый их свет я провожаю взглядом, фиксируя номер, марку, направление. Передвигаться пешком надёжнее, чем на машине — машину можно отследить по камерам, номер запомнить, цвет описать, модель опознать. А человек в темноте — просто тень. Один из многих. Безымянный, безликий, несуществующий для системы наблюдения.

Я иду к Ратмиру. Я знаю, где он живёт. Знал всегда — информация о тех, кто может быть опасен, должна быть под рукой. Просто не было нужды туда идти. До сегодняшнего дня. До того момента, когда он посмел дотронуться до того, что моё. До того, как он заставил её плакать.

В голове пульсирует только одна мысль: он больше никогда не подойдёт к Амине. Никогда не посмеет открыть рот в её сторону. Никогда не заставит её сомневаться во мне, в нас, в том, что мы построили.

Ратмир живет на другой стороне города, не в самой лучшей части, но и не совсем запущенной — обычный спальный район, каких сотни по всему городу. Тут недорогое жилье, есть все необходимое для простой скромной жизни: магазины, остановки, пара кафе с сомнительной кухней. Живи да не тужи, как говорится. Тех денег, которые Ратмир от меня получает, живя в этом районе, должно хватать на все базовое и даже больше. Но зная, насколько он гнилой, жадный и азартный, не исключаю варианта, что живет в долгах как в шелках. Последний раз, когда я пробивал его по базе, нашел несколько микрозаймов, которые естественно никто не выплачивал. Кредиторы наверняка обрывают телефоны, угрожают, коллекторы ходят по следу. Сейчас мне это очень на руку. Очень.

Изучаю двор, многоквартирный дом, в котором живёт сводный братец Амины. Подмечаю всё: расположение подъездов, отсутствие камер правда, их тут никогда не было, тусклые фонари, дающие ровно столько света, чтобы не споткнуться, но не разглядеть лица. Мусорные баки у края дороги — удобное укрытие, если что-то пойдёт не так. Машины местных жителей — старые, дешёвые, никто не станет выглядывать в окно, чтобы проверить, кто идёт. Маршруты отхода просчитываю автоматически: через арку, через соседний двор, через гаражи. Три варианта, каждый доведён до мысленного идеала. Всё должно быть чисто. Ни улик. Ни свидетелей. Ни единой зацепки для тех, кто завтра будет задавать вопросы.

Прохожу через двор медленно, неспешно, растворяясь в темноте. Капюшон накинут, голова чуть опущена, походка расслабленная — местный житель, возвращающийся с поздней прогулки, выпивший пива, уставший после работы. Ничего подозрительного. Никто не обернётся, никто не запомнит.

В подъезд захожу без проблем — кодовый замок сломан давно, судя по торчащим проводам и следам ржавчины. Поднимаюсь по лестнице бесшумно. В подъезде пахнет кошками, сыростью и чужой жизнью.

Пятый этаж. Останавливаюсь перед дверью. Стандартная железная, обитая дешёвым дерматином, с глазком на уровне лица. Прислушиваюсь. За дверью — звуки телевизора, дешёвый сериал, женский визг на экране. И шаги. Нетвёрдые, шаркающие. Он дома. Один.

Ещё до того, как зайти в подъезд, я видел свет на кухне. Сквозь щель в занавесках пробивалась желтоватая полоска — значит, он там сидел, пил, смотрел в окно, не подозревая, что из темноты за ним уже наблюдают. Он явно уверен в своей безопасности. А зря…

Стучу. Коротко. Требовательно. Два удара, интервал ровно в секунду — звук, который не спутаешь с соседским. В тишине подъезда он отдаётся гулко, как выстрел.

— Кто там? — доносится слегка пьяный, недовольный голос из-за двери. Ратмир. Узнаю по интонации, по этой вечной наглой хрипотце.

Не дожидаясь ответа, он открывает дверь. Видимо, привык, не дожидаться ответа, или просто мозги от алкоголя уже не варят. Щелчок замка, дверь приоткрывается, и в проеме появляется его опухшая физиономия с мутными глазами.

Он не успевает даже удивиться.

Внутри меня всё сжимается в пружину, накатывает тёмная, мрачная решимость, от которой холодеют руки, но мысли остаются кристально чистыми. Без замаха, без предупреждения, без единого слова — бью. Резко, хлестко, вкладывая всю силу, всю злость, всё то, что копилось сегодня. Кулак встречается с челюстью с глухим, сочным звуком. Ратмира отбрасывает назад, он врезается спиной в тумбочку в прихожей и заваливается на пол, как мешок с картошкой.

Перешагиваю порог, захлопываю дверь ногой. В прихожей горит тусклый свет, пахнет перегаром, жареной картошкой и запущенностью. Ратмир мычит, пытается приподняться, трогает разбитую губу, смотрит на кровь на пальцах, потом поднимает глаза на меня. В них узнавание. И страх.

— Ты… — хрипит он, отползая назад, упираясь спиной в стену. — Ты с ума сошел? Ты что творишь?

Я смотрю на него сверху вниз, и внутри — ледяное спокойствие. Никакой дрожи, никаких сомнений. Только холодный расчёт и тёмная удовлетворённость от того, что этот разговор наконец-то состоится.

— Вставай, — говорю тихо, почти ласково. — Разговор есть.