8

Завтрак в шесть — жестокая пытка для городского организма, но, видимо, так устроен здешний мир: солнце только-только поднимается, а жизнь уже кипит. Когда я возвращаюсь в дом, со стороны кухни пахнет так вкусно, что желудок предательски сжимается. Эрлана нигде не видно — и слава всем горам вокруг. После утренней сцены его присутствие мне как кость в горле.

Работница кухни приветливо улыбается, и я невольно думаю: вот же, бывают люди, которым не жалко доброжелательности. В отличие от некоторых, у кого улыбка зажимается где-то в тисках гордости и принципов. И почему-то мысль тут же скатывается к хозяину базы. Да чтоб его. Даже в тарелке каши умудряется сидеть этот человек.

Мне подают кашу с ягодами, золотистые гренки и кофе с молоком. И в этом есть особый кайф: завтракать одной на террасе, с видом на горы, когда воздух еще свежий и почти прозрачный. Словно весь мир принадлежит только тебе.

Рука сама тянется к телефону, я делаю пару эстетичных кадров. Пусть мои подписчики задыхаются от зависти. Вдруг камера фокусируется сама, и как назло именно на нем.

Эрлан входит так, словно это его территория, прислоняется к перилам, подносит кружку к губам. Щелчок затвора, и на экране — красивая, чертовски красивая фотография. Сволочь. Даже не старается, а выглядит так, будто его только что выдернули с фотосессии для мужского журнала.

— Если думаете сделать из меня модель, оставьте эту идею в зачатке, — иронизирует он, не отрывая взгляда.

Я упрямо делаю вид, что увлечена снимком. Господи, да он реально прекрасен. Волосы еще влажные после душа, щетина небрежно обрамляет жесткие черты лица — брутальность и дикая харизма одним набором. Выложи я фото в сеть, и комментарии полетят шквалом: «Где найти такого?» «Он женат?» «Познакомь нас срочно!». Но вместо этого я тихо убираю телефон. Моим подписчикам придется довольствоваться горными пейзажами.

— Мы сегодня погоним лошадей к реке. Можешь присоединиться, — спокойно бросает он, будто между делом.

— Это что, попытка примирения? — я поднимаю глаза и впиваюсь в него своим самым ехидным взглядом.

— Ничего подобного, — сухо отвечает Эрлан, и по его лицу видно: он ждал именно этой реакции. — Выдвигаемся после завтрака, в семь.

— Как видите, я уже завтракаю, — демонстративно зачерпываю ложку каши и неспешно отправляю в рот, выдерживая его пристальный взгляд. — И что дальше? Скажете, что я обязана подчиняться вашим приказам? Наверняка это правило навеки выбито в скале где-то над вашим домом.

Я прикладываю ладонь к сердцу — театрально, с вызовом. Он ловит мой жест, и его взгляд темнеет, словно туча на гребне горы. Секунда, кажется, что он сейчас сорвется и скажет что-то резкое. Но вместо этого уголок его губ чуть приподнимается.

— Так-то лучше, — тихо бросает Эрлан и прячет едва заметную улыбку в кружке.

И тут меня обдает: то ли злость, то ли странное, необъяснимое тепло. Потому что эта улыбка — редкая, почти запрещенная. И, черт возьми, я ненавижу себя за то, что хочу увидеть ее снова.

После завтрака неожиданно много гостей рвутся на погоню лошадей. Похоже, слово «Эрлан» действует на некоторых как афродизиак приключений. Я про себя фыркаю: видно, дамочки не прочь увидеть хозяина в его стихии, когда тестером зашкаливает вместе с игрой мускулов и глубоко взгляда из-под темных бровей.

— Какую лошадь вы мне дадите? — спрашиваю спокойно, когда вместе с основной группой подходим к загону. В душе уже мысленно смиряюсь: наверняка дадут мне какую-нибудь послушную клячу, а не настоящий адреналиновый скакун. Но надежда всё же шевелится.

— Поедете на гнедом, — отвечает Эрлан, поворачиваясь ко мне. Я прикусываю губу, чтобы не расплыться в самодовольной улыбке. — Только одно условие: если он начнёт буянить — поменяетесь.

— Хорошо, — киваю я ровно, уверенная, что смогу с ним справиться. С конем, а не с этим принципиальным горцем.

Работники базы быстро подбирают лошадей. Люди суетятся, кто-то хохочет, кто-то спорит о том, кто сильнее, а кто красивее. Эрлан протягивает мне уздечку, я бережно беру её и иду к гнедому. При первом моём шаге жеребец напрягается, двигает ушами, переминается с ноги на ногу — в общем, весь набор артистизма в этом прекрасном животном. К счастью, не удирает. Иначе помидорами бы меня обсыпали. В целом сборы проходят без происшествий: Эрлан перестаёт сверлить меня жалящим взглядом хотя бы на минуту. Я даже начинаю дышать глубже, когда его внимание смещается на других людей.

— А ты смелая, — замечает Марк, подъезжая ко мне в тот момент, когда группа трогается с места. Он улыбается широко, будто планирует податься на кастинг рекламы зубной пасты, в его движениях столько уверенности, будто он и есть часть этой всей хозяйственной суматохи.

— Всё бывает впервые, — отвечаю я.

Вижу, что Марк вот-вот начнет задавать неудобные для меня вопросы, так как мы чуток позади всех остальных едем. Поэтому, чтобы не ввязываться в лишнюю болтовню, сразу перевожу разговор на тему лошадей. Марк с удовольствием обсуждает породные нюансы — где какая лошадь любит галоп, кто желает просто по тропинке ездить, а кто вписывается в любой маршрут. Он увлекательно говорит о том, что знает как свои пять пальцев. Мне приятно слушать и одновременно осторожно держать дистанцию — чужие вопросы о моей личной жизни в столице мне ни к чему. Я оставила там всё, что мешало, и не собираюсь, по крайней мере сейчас, возвращаться.

Пока разговариваем, замечаю, как Эрлан придерживает своего чёрного жеребца, чтобы оказаться рядом со мной с другой стороны. Марк это видит и моментально перестраивается, подтягиваясь поближе к группе туристов, как будто чтобы не создавать лишнего напряжения. Но напряжение уже здесь — в воздухе, в малозаметных жестах.

— Что он тебе там рассказывал? — сухо интересуется Эрлан, сверля меня непонятным взглядом, без каких либо эмоций. Спрашивает буднично, но кожей чувствую какие-то подводные течения между нами.

Я фыркаю про себя. Мужской интерес к женщине обычно сводится к одному мотиву: «попробовать поближе сблизиться». У Марка — очевидный практический интерес и лёгкая флиртованная симпатия. У Эрлана — что-то другое, сложно уловимое: не страсть и не любопытство, а скорее… настроженность ко мне. Утреннее прикосновение, быть может, было недоразумением. А реакция моего тела — вещь предательская и беспощадная.

— Интересовался, который час, — отвечаю я коротко и с лёгкой лукавинкой, заодно кидаю взгляд на свое запястья — часов нет, и даже намёка на них. Пусть думает, что я время определяю по солнцу. Эрлан резко сводит брови. Его тон не меняется, но в нём слышится предупреждение:

— Мне бы хотелось, чтобы он интересовался своей работой. Тут деньги зарабатываются не словами, а делом. Так что не стоит дурить голову сотрудникам.

И, не дав мне сказать и слова, он двигается вперёд, по направлению к рабочим на лошадях, которые не взаимодействуют с туристами, словно это его естественная дорога — к природе, к пульсу земли, к тому самому месту, где у него нет времени на игры. Меня накрывает злость, которая бурлила еще утром: подмена тем, намёки — всё это вызывает во мне готовность швырнуть в человека пару слов, от которых ему бы стало не холодно, а стыдно. Даже убить образно хочется, чтобы вежливо со мной обращался и навсегда запомнил это обращение в мой адрес.

Но эта злость мгновенно рассеивается, как только взгляд падает на табун. Стоит мне посмотреть на этих животных и всё внутри замирает. Сердце вдруг наполняется каким-то невесомым счастьем, дыхание выравнивается, а в груди возникает какое-то неописуемое трепетное благоговение. Лошади идеальны — мускулы, движения, глаза, полные живой искры. Они не притворяются, не играют, у них нет колких намёков и правил приличия: они просто есть. Такой честности и непосредственности мне давно не хватало.

И в этот момент я понимаю: в этом месте, среди этих гор и этих животных, возможно, можно начать жить иначе. Не идеально, не без шрамов, но честно. Если позволят. Если я сама позволю.

Табун сгружают в плотную кучку — всадники лихо направляют животных, слышны удары копыт, лошади ржут, все вокруг смешивается: звуки, запахи, — и будоражат. Люди с базы работают как единый механизм: кто-то подталкивает, кто-то переговаривается, кто-то ловко пересекает путь норовистой лошади. Туристы ахают и щёлкают телефонами, но я не отвожу взгляда от того, что у меня под собой.

Если у остальных лошадей реакция ровная и прогнозируемая, то мой гнедой будто живёт в другом времени. Он возбуждён: роет копытом землю, мотает головой, фыркает и местами призывно ржет. Поводья в моих руках то и дело натягиваются; я чувствую каждый нерв жеребца на шее, каждое сокращение мышц. Адреналин не «щекочет», он режет и одновременно бодрит, как лед в горле. Руки натягиваются, дрожат от напряжения, ладони мокрые, но я держу поводья, потому что иначе он сорвётся.

Ловлю взгляд Эрлана. Он не кричит, не жестикулирует, призывая меня к чему-то, просто стоит в стороне на своем жеребце и смотрит, словно считывает ситуацию по невидимым линиям. Он не проявляет паники, ощущение только расчета и что-то ещё — холодная уверенность, которую мне не хочется признавать даже сама себе.

Вижу, как Марк разворачивает своего коня, и едет в мою сторону. Я прищуриваюсь, закипаю, от понимания, что меня сейчас будут отчитывать как ребенка. Сжимаю зубы, сжимаю поводья.

— Эрлан сказал, чтобы ты отъехала назад, — громко кричит Марк, стараясь перекрчивать шум от топота копыт.

— Зачем? — возмущаюсь я, едва удерживая гнедого, который явно решил показать, кто тут главный. — Я в порядке!

— Лучше поддай назад, — доносится голос одной из женщин из группы, — иначе он сам сюда прискачет и заставит.

Пусть только попробует! — думаю я, стиснув зубы. Здравый смысл орёт в ухо, что сейчас не время изображать из себя киношную героиню с амбициями, но упрямство, как всегда, берёт верх.

Гнедой мотает головой, роняя пену с удила, роет копытом землю так, будто собирается прорубить себе тоннель к другой жизни. Я только собираюсь развернуть его, как он резко взмывает в галоп. В такой мощный, что у меня перехватывает дыхание. Секунда — и всё вокруг размывается: крики людей остаются позади, ветер хлещет по лицу, глаза слезятся.

Я вцепляюсь в поводья до боли, еще придерживаюсь за луку седла, чтобы не вылететь на хожу. Руки сводит, пальцы немеют. Бедра горят, как будто их приложили к раскалённому железу. Гнедой несётся напролом, ни капли не заботясь о том, что у него на спине человек. И чем сильнее я пытаюсь направить его, тем больше понимаю: это не я управляю конём, это он решает, куда бежать, а я так, пассажир поневоле.

Наверное, мы мчимся уже целую вечность. Кажется, что за это время я могла бы составить список всех своих жизненных ошибок и даже расставить их по алфавиту. Ноги дрожат, руки гудят от натяжения поводьев, а этот проклятый красавец даже не думает уставать. Он ещё и в горку тянет, легко, будто за ним не тянется моя душа и вся моя гордость. И в уголке сознания, вспыхивает ироничная мысль: если я сейчас грохнусь, то на могильной табличке смело можно будет написать — «погибла, споря с лошадью».