Глава 8

Неделя шла за неделей и вот уже и месяц прошёл, и второй почти на исходе, а отправившийся сражаться с гарпиями Кинвет, всё не возвращался…

И если бы только это. Но и писем тоже больше не было.

Несмотря на мучавшие её дурные предчувствия, первые две недели Эджения успокаивала себя тем, что южные границы не только далеко, но и путь к ним не легок и очень опасен, а потому было бы даже странно, если бы Кинвет специально ради её спокойствия гонял к ней вестового с любовными письмами.

Однако уже на третьей неделе это объяснение перестало её успокаивать, и она начала всё более и более впадать в странную апатию.

Которой не мало способствовала ставшей уже постоянной головная боль. Не сказать, чтобы сильная. По большому счёту, это была даже не боль, а ощущение, словно её голова была закована в тяжелый железный обруч. Однако в сравнение с настоящим железным обручем, этот спать ей не мешал, а вот сосредоточиться больше, чем несколько секунд очень даже. Стоило Эджении только взять в руки книгу и прочитать несколько строк, как обруч, словно бы сжимался вокруг её головы. Тоже самое происходило, как только она пыталась задуматься о чём-нибудь, более серьёзном, чем, например, что ей сегодня надеть или что она хочет на завтрак, обед или ужин.

Кроме того, каждый раз, как только приходила головная боль, Эджения ощущала будто бы все происходящее вокруг происходит не с нею, а с кем-то другим. Словно бы кто-то другой брал её тело взаймы. У этой другой были её манеры, её жесты, её походка, её голос, но вот мысли и стремления были совершенно иными. Эта другая чем дальше, тем меньше хотела от жизни. Она всё меньше и меньше мечтала. Её все меньше и меньше интересовало, что с ней будет дальше. Её все меньше и меньше интересовало вернётся ли к ней Кинвет.

И от странной болезни этой не помогали ни настои, ни лекарские зелья, ни заклинания.

Лекари, на которых не жалел денег вдруг проникшийся к падчерице прям таки истовой отцовской любовью отчим, лишь разводили руками.

Не помогли и целебные грязи, на которые не пожалел денег всё тот же отчим. Как не пожалел он денег и на сосновый лес, и на горный воздух и море.

Ничего не помогало.

Кроме, разве что, ничегонеделанья и ничегонедуманья.

Вначале Эджения ненавидела это состояние чугунной головы, и просто дождаться не могла тех нескольких утренних часов, когда её голова становилась прежней. Ну или почти прежней.

Она старалась просыпаться пораньше. И порой просыпалась даже слишком рано…

Тогда она просто лежала и ждала просветления в мыслях.

Однако, чем дальше, тем периоды просветления становились всё более короткими, пока не стали такими короткими, что Эджения потеряла надежду…

Понимая, что она медленно, но уверенно превращается в совершенно безмозглое, ничем не интересующееся, ни к чему не стремящееся существо, она, наоборот, стала искренне ненавидеть свои периоды просветления.

Она не хотела знать, во что она превращается! Это было слишком мучительно, слишком больно осознавать. Настолько больно и мучительно, что ей хотелось умереть.

Умереть прежде, чем её тело окончательно займёт та другая. Умереть, прежде чем ей придётся выйти замуж за того, кого для неё выбрал отчим. Умереть, прежде чем она предаст Кинвета. Умереть, прежде чем он узнает, во что она превратилась…

Будь она круглой сиротой. Она бы оборвала свою жизнь в ту же минуту, как только её впервые посетила эта мысль. Но у неё была любящая мать, которую Эджения тоже очень любила.

Возможно, будь Эджения более эгоистичной, её бы это не остановило. Но Эджения была из тех, для кого счастье любимых ею людей было превыше её собственного. Тем более, что она была единственной дочерью.

Да, у матери был ещё отчим. И скорей всего у неё и отчима ещё будут дети…

Но опять же, отчим потратил на неё столько денег, что почти разорился. Он так о ней заботился. Он столько для неё сделал. И всё что он просит взамен – это постоять несколько минут у алтаря с неизвестным ей лордом, который влюбился в неё до беспамятства с первого взгляда. Разве может она отказать ему в такой мелочи? Тем более, что той другой совершенно всё равно, за кого выходить замуж.

Как не безразлична Эджения была к тому, что с ней происходит, всё же вечером накануне венчания ей кусок в горло не лез, а ночью она так и не смогла сомкнуть глаз. В конце концов, устав бестолково ворочаться с одного бока на другой, она уступила всё более и более громко заявляющему о себе чувству голода, встала с постели и, создав заклинанием маленький светлячок, отправилась на кухню перекусить…

Однако едва она ступила за пределы своей комнаты, как услышала знакомое торопливое перестукивание каблучков.

Что заставило Эджению нырнуть назад в свою комнату, а не поспешить навстречу этому с детства хорошо знакомому перестукиванию каблучков, дабы предложить матери спуститься на кухню вместе, она не имела никакого понятия.

На самом же деле, всё объяснялось просто. Не притронувшись вечером к ужину, она пропустила подмешанную ей в еду вечернюю дозу зелья. В любой другой день, это не сошло бы ей с рук, и её заставили бы, например, выпить молока или сока или какую-нибудь полезную микстуру. Однако конкретно в этот вечер её мать и отчим, как, впрочем, и все вокруг, были так озабоченны подготовкой к предстоящему свадебному торжеству, что про то, что надо бы проследить за тем, приняла ли Эджения очередную дозу зелья, было совершенно забыто.

Справедливости ради надо отметить, что до того вечера Эджения никогда не отказывалась от пищи, потому особой беспечностью со стороны отчима и её матери это не было. К тому же, с действием внушающего апатию зелья вступило в противодействие повышенное нервное напряжение девушки, чего ни первому, ни второй – не хватило опыта, образования и просто ума предвидеть.

Цок-цок, цок-цок, цок-цок, цок-цок. Простукали мимо Эджении каблучки матери.

И снова девушка не поняла, что именно заставило её на цыпочках, словно она была воровка какая-то, покрасться вслед за матерью.

Будь у Эджения время всё обдумать и помощь хорошего менталиста, она бы, конечно, вспомнила десятки раз, когда мать вела себя по отношению к ней подозрительно.

Но конкретно в тот момент, она понятия не имела, почему ведет себя так странно. Не просто странно, а ненормально!

«Во-первых, – думала девушка, – я слежу не за кем-нибудь, а за своей собственной матерью! Во-вторых, я слежу за ней не где-нибудь, а в её собственном доме! Что может быть ненормальней?!»

И тем не менее, остановиться Эджения не могла. Её словно что-то за руку вело.

Не остановилась она и тогда, когда мать вошла в кабинет отчима и закрыла за собой дверь.

Прекрасно понимая, что в этом опять и снова нет ничего необычного, Эджения всё равно приложила руку к двери и активировала подслушивающее заклинание. И сама удивилась насколько отчаянно она хочет знать то, о чём её мать будет разговаривать с отчимом.

Настолько, что за те две или три секунды пока из кабинета не доносилось ни звука, она успела не только обеспокоиться по поводу правильности прочтенного ею заклинания, но и влить в подслушивающее заклинание столько сил, что, когда её мать, наконец, заговорила, Эджения чуть не взвизгнула от неожиданности: голос прозвучал настолько громко и звонко, что на миг ей показалось, будто мать стоит рядом с ней и орёт ей в самое ухо.

К счастью, речь свою Гортензия Тенебрис Шелериспе Борель Маллуин начала с имени мужа, поэтому дочь её отделалась лишь бешено заколотившимся сердцем и кратким приступом трясучей лихорадки.

– Фартелиус, где тебя демоны носили?! Ночь на дворе, а тебя всё нет и нет! Я уже не знала, что и думать, тем более…

– Гортензия, ягодка моя, прости… – засюсюкал голос отчима.

– Прости-ии?! Прости-ии?! – в прямом смысле слова, взбеленилась «ягодка». – За что именно ты просишь у меня прощения, мерзавец?! Уточни пожалуйста?!

– За то, что не сообщил тебе, что задерживаюсь? – втянув голову в плечи, неуверенно предположил Фартелиус Борель Маллуин, которого очень уж смутил и слишком воинственный настрой супруги и то, что она назвала его мерзавцем.

На миг, он даже испугался, что дражайшая супруга прознала о его визитах в бордель…

Не то, чтобы это было такой уж катастрофой. Однако и хорошего в этом тоже было мало. На развод бы, конечно, Гортензия не подала, ибо финансово она всецело зависела от него. Но и простить не простила бы. И это, наверняка, бы отразилось на их отношениях. Чего Фартелиусу совершенно не хотелось. Потому как супругу свою он любил. Причём, и как мужчина, и как купец, обеспечивший себе благодаря женитьбе на вдове дракона более высокий статус в обществе.

К счастью, купеческие боги, снова миловали его и дело оказалось совершенно в другом.

– Не прикидывайся, Фартелиус! – гневно отреагировала на его предположение супруга. – Ты прекрасно знаешь, о чём я! Когда я согласилась помочь тебе выдать замуж мою дочь за Натаниэля Бриена фон дер Аргента, я сделала это только ради того, чтобы спасти ей жизнь! – гневно продолжала между тем вещать его супруга. – Ты убедил меня, что он – достойный молодой дракон и что он позаботится о моей девочке! Но только, что я узнала, что это ложь! Никакой он не достойный дракон! Он – сын заговорщика! И сам он заговорщик! Заговорщик, которого отправили в ссылку! Вот почему он решил уехать из столицы! И вот почему свадьбы НЕ БУДЕТ! Да, моя девочка не чистокровная драконница и не из старинного рода! И поэтому она недостойна быть женой принца! Но и женой заговорщика она тоже не будет! Я этого не допущу!

– Если хочешь, чтобы твоя дочь жила, то допустишь. Ещё как допустишь, милая, – спокойно ответил Фартелиус Борель Маллуина. Тон его был одновременно вкрадчивым и констатирующим факт. – Потому что таково условие короля. Эджения должна выйти замуж за Натаниэля Бриена фон дер Аргент и отправится вместе с ним в ссылку. Иначе она не доживёт даже до конца завтрашнего дня.

– До конца завтрашнего дня? – испуганно переспросила женщина. – Но разве нельзя договориться? Мы же не отказываемся выдать Эджению замуж… Я просто хочу, чтобы она связала свою жизнь с кем-то достойным, с кем ей бы не угрожала опасность, кто не навлёк бы на её голову новые беды. Кто любил бы её, а Натаниэль Бриен фон дер Аргент её не любит, ты и в этом тоже солгал. Более того, он призирает Эджению. Он считает её охотницей за богатым титулованным мужем, которая слишком высоко замахнулась, за что и поплатилась! – дрожащий голос обеспокоенной за судьбу дочери матери сорвался на плач.

– Откуда ты всё это узнала? – в голосе ушлого купчишки звучало искреннее удивление.

– От самого Натаниэля Бриена фон дер Аргент, – всхлипнула женщина. – Он приходил сегодня, чтобы увидеться и поговорить со своей… – она снова всхлипнула, – невестой. Но Эджения в таком состоянии, – она в очередной раз всхлипнула. – Она в последнее время, совсем не в себе… Сидит и смотрит часами в одну точку. Я так перед ней виновата… Бедная моя девочка… Что я наделала! Что я наделала! – сквозь рыдания причитала она.

– То, что на твоём месте сделала бы и любая другая любящая мать! Спасла ей жизнь! И продолжаешь спасать! А также оберегать и защищать! – устав слушать причитания, рявкнул хозяин кабинета и дабы вернуть разговор в нужное ему русло, задал наводящий вопрос: – Итак, ты встретилась с Натаниэлем Бриен фон дер Аргент, и как же ты ему объяснила то, что его невеста не сможет с ним встретиться?

– Никак. Как только я сообщила ему, что я мать Эджении, он спросил у меня люблю ли я свою дочь? И я, разумеется, ответила, что люблю. Затем, он спросил у меня, насколько сильно я люблю Эджению и заглянул мне в глаза…

– Он что, заглянул в твои мысли? – обеспокоенно уточнил Фартелиус Борель Маллуин.

– Разумеется, нет, – не сдержавшись, фыркнула Гортензия. Она была леди, но порой невежество мужа так её поражало, что у неё просто не получалось сдержаться. – Он же из серебрянокрылых! А они читают не мысли, а души.

– Надо же, – хмыкнул Фартелиус. – Не знал. И как оно? Когда тебе заглядывают в душу?

Женщина пожала плечами.

– Это сложно объяснить. Я просто, словно бы на несколько секунд выпала из реальности. А когда очнулась, Натаниэль Бриен фон дер Аргент уже решил, что хочет поговорить не с Эдженией, а со мной.

– И так как ему очень не хочется жениться на низкородной, в его понимании, полукровке, то, естественно, он сделал всё, чтобы убедить тебя в том, какой он страшный и ужасный? – насмешливо прокомментировал купец. – И как плохо с ним будет нашей Эджении? Вот подлец! Вот мерзавец! Сам значит, королю отказать не посмел, а других подвести под плаху… всегда пожалуйста! Гортензия, милая моя, солнышко моё, прости мне мою ложь, но я просто не хотел, чтобы ты изводила себя ещё больше. Правда же в том, что, если мы хотим, чтобы наша девочка жила, у нас нет никакого другого выбора, кроме как отдать её в жёны Натаниэлю Бриен фон дер Аргент. Ибо такова воля Великого короля.

– Но почему, почему именно он, – всхлипнула женщина. – Почему мы не можем найти нашей девочке другого мужа?

– Потому что в том состоянии, в котором наша девочка пребывает сейчас, на ней, кроме Натаниэля Бриен фон дер Аргент, больше никто не женится. Если же не поить Эджению зельем, то уже она не захочет себе никакого другого мужа, кроме принца Кинвета. И мы её потеряем.