Глава 12

Есения

Шубу я аккуратненько раскладываю и поджигаю прямо во дворе.

Зрелище красивое и захватывающее.

Такое невероятное удовлетворение от своей выходки испытываю, что невозможно передать никакими словами!

Аминь.

Убедившись в том, что она горит, спокойная и чертовски довольная собой, возвращаюсь в дом, прохожу в помпезный обеденный зал, но едва минуя арку, становлюсь невольным свидетелем приватного разговора моей подруги с богатыми змеюками, весь вечер строившими нам козьи морды.

— Мир не крутится вокруг вашего Богдана, — говорит Миронова. — Я здесь лишь потому что он очень просил меня об этом.

— Лгунья! Это просто смешно! Я собственными глазами видела, как ты висла на нём там, у лестницы! — обвинительным тоном вещает расфуфыренная на максимум барби Сухорукова.

— Тебе стоит проверить зрение, — советует Оля.

— Да как ты смеешь! — стукнув кулаком по столу, истерично вопит сестра Разумовского.

— Это твой жених проявил инициативу, так что все вопросы к нему.

— Нет, тёть Тань, ну какая она борзая! — блондинка ищет защиту в лице матери Богдана.

Ясное дело, они с ней заодно. Голубая кровь, подходящая партия для сыночка и всё такое прочее.

— Спокойно, Эля. Держи себя в руках.

— Я сейчас ей морду расцарапаю!

— Не успеешь, вобла сушёная, — вмешиваясь, подхожу к стулу Разумовской, кладу ладони ей на плечи и наклоняюсь к её уху. — Только рыпнись, жертва пергидроля, и я тебе все твои волосяо повыдёргиваю, — предупреждаю, открыто угрожая. — Андэрстэнд? — интересуюсь, заботливо поправляя идеально уложенную переднюю прядку.

— Девушки, давайте сбавим градус, — рекомендует мамаша Богдана. — Вы ведь всё-таки представители прекрасной половины человечества.

— Мы да, вы нет, — выпрямившись, ударяю по спинке стула и богатая белобрысая ссыкуха, от неожиданности вскривнув, вздрагивает.

Медленным шагом обхожу длиннющий стол, заставленный едой, и занимаю место рядом с Мироновой.

Оля тут же ищет мою руку под столом и стискивает её дрожащими пальцами.

Видимо, серьёзно разнервничалась из-за этих дур. Неизвестно, каких гадостей эти стервы ей тут успели наговорить в моё отсутствие.

Ну ничего, сейчас я им устрою!

— Так-то вы, конечно, правы, тёть Тань, — смотрю на мамашу Сухорукова, наблюдающую за нами. — Зачем опускаться до драки? Это ж крайняя мера. Язык для чего тебе дан, Разумовская? — поворачиваюсь к ней. — Не только же для того, чтобы… — демонстрирую неприличный защёчный жест и краем глаза вижу, как стремительно краснеет моя подруга.

— Заткнись! — шипит перекошенная от злости Эля, глубоко оскорблённая моим комментарием.

Громко хохочу и отправляю в гастрономическое турне симпатичную канапешку с чёрной икрой.

Говорят, перед смертью не надышишься, но поесть-то можно, да? Когда ещё представится возможность попробовать столь шикарные закуски? Скорее всего, никогда.

— А вот и мы! — в зале сперва появляется хозяин дома, а следом и все остальные. — Не скучали тут без нас? — улыбается отец Богдана.

— Вообще нет! — уверяю я. — Пудрили носики и мило щебетали о своём, о девичьем, — подмигиваю ему.

— Кхм, — Оля тянется к стакану с водой, а я перевожу взгляд на шкуролюба.

Судя по всему, более-менее пришёл в себя после полученной в ходе нашей беседы травмы.

Садится за стол с невозмутимым, надменным покерфейсом. В мою сторону намеренно даже не смотрит.

А придётся по-любому. Чуть позже.

— Нонна, можно подавать, — обращается мать Богдана к помощнице.

— Татьяна-Татьяна… Крепостное право отменили в восемьсот шестьдесят первом, — осуждающе качает головой дед Мухомор.

— Прислуга получает за свою работу деньги, — цедит та в ответ.

— Шоколадный фондан. Чизкейк «Нью-Йорк». Тирамиссу. Вишнёвый штрудель, — официант выставляет перед нами красивые и соблазнительно пахнущие десерты.

Ассортимент нашей кофейни отдыхает.

— Ох ё! — дед Корней, по ходу, обжигает губы горячим чаем и, резко дёрнувшись, неуклюже выпускает чашку из пальцев.

Ба-бах!

Она падает на мраморный пол и разлетается на мелкие осколки.

Выражение лица матери Богдана, схватившейся в это мгновение за сердце, заслуживает того, чтобы его запечатлели на память.

Эх, жаль, сфоткать не успеваю.

— Тьфу ты, руки-крюки! — ругает себя Степаныч.

— Вы не ошпарились? Я сейчас всё уберу, не волнуйтесь, — ему на помощь бросается та самая помощница Нонна, которая весь вечер выполняет прихоти хозяйки.

— Можно поаккуратнее с посудой? — недовольно-агрессивно возмущается та.

— Ма, да он же не специально, так вышло, — заступается за деда Богдан и в такие моменты я мысленно добавляю ему плюс очков.

— Мейсенский фарфор, между прочим, — чеканит его мать с придыханием, с каждой минутой всё больше теряя терпение.

— Ну а на фига ты выпендривалась? — подключается к обсуждению случившегося её муж. — Стоял за стеклом десяток лет и пусть бы стоял дальше.

— Сергей Владимирович, простите, — в зал забегает мужчина, одетый в черный деловой костюм.

— Да.

Я начинаю активнее жевать тирамису. Тут же тянусь за фонданом. Ставлю его перед собой.

Чует моё сердце, пора мне значительно ускориться.

— Там это, пожар, — докладывает охранник Сухорукову-старшему.

— Что? — переспрашивает глава семьи, нахмурившись. — Какой ещё пожар, Борь?

Ой-ой.

Накатившее волнение разрядом тока прошибает тело.

— Поджог, похоже. Руслана за огнетушителем отправил. Взглянете? Прям у вас под окнами.

Отец Богдана поднимается со стула и спешит подойти к стеклянному витражу. Туда же сразу отправляются его жена, сын и Галдин.

Оля внимательно смотрит на меня, а я невозмутимо накалываю кусочек фондана на вилку.

Поднимаю глаза и встречаюсь взглядом с Разумовским, к которому запоздало, но всё же приходит осознание того, что происходит.

Он бледнеет.

Белее мела становится.

На точёных скулах ещё сильнее проступают желваки.

— Ты совсем без тормозов? — прищуриваясь, цедит сквозь плотно стиснутые клацающие от гнева зубы, и я понимаю, что до апокалипсиса остаются буквально считанные секунды.

Три.

Два.

Один.

— Блин, какая досада! Так и не успела как следует распробовать фондан…

Резко бросив вилку, вскакиваю с места одновременно с ним.

— Я ПРИДУШУ ТЕБЯ! ТЫ ОХРЕНЕЛА? ОНА СТОИТ ЦЕЛОЕ СОСТОЯНИЕ! — орёт Разумовский, перепрыгивая через стул Галдина.

— Поправочка: стоила! — удираю от него со всех ног. — Спокойствие! Не волнуйся. ТАМ тебе зачтётся. Мы сделали благое дело! Отпустили души бедных животных на свободу. Ааа! — мои вопли разносятся по залу, пока за нашей беготнёй наблюдают все присутствующие. — Отстань! ОЛЯ, ХЭЛП! — кричу Мироновой, направляющейся в сторону панорамного окна.

— СТОЙ СКАЗАЛ, ЗАРАЗА!

— Да ни за что!

— КОНЕЦ ТЕБЕ, ГНОМ, ОТВЕЧАЮ!

— Я слишком молода для того, чтобы умирать!

— ЧОКНУТАЯ ДУРА! — ему почти удаётся поймать меня, но я каким-то чудом ловко ускользаю.

— АААА!

Третий круг наматываю вокруг стола как хомяк-джингарик и, почувствовав, что уже начинает кружиться голова, решаюсь сменить траекторию.

— Я УБЬЮ ТЕБЯ, ИДИОТКА! — последнее, что слышу, выбегая в холл.

Он догоняет меня, конечно.

Загнав в угол, со словами «Зараза чокнутая!» бросается в мою сторону и уже в следующую секунду его ледяные пальцы смыкаются на моей шее.

Ощутимо так смыкаются, перекрывая доступ кислорода в лёгкие.

— Я тебя прошу, отпусти её, — Богдану каким-то чудом удаётся влезть между нами и разжать его клешни. — Позже решим, что делать, сейчас тебе нужно немного успокоиться, бро, — он отодвигает кашляющую меня себе за спину и кладёт ладонь Разумовскому на плечо. — Окей?

— Успокоиться, мать вашу? — орёт тот, скидывая с себя его руку. — Нет, с меня хватит! Я звоню ментам. Пусть забирают эту умалишённую в отдел! Таких, как она, надо держать в обезьяннике, подальше от нормального общества! Может хоть там мозги на место встанут, — доносится до меня его разгневанный голос, пока я, согнувшись пополам, пытаюсь продышаться.

— Ей нельзя сейчас в ментовку, — это уже Лёха говорит, — к предкам вернут.

— Да мне как-то похрен! Ты в курсе, сколько стоила эта чёртова шуба?

Безнадёжный. Только денежные купюры в голове!

— Да сколько бы не стоила! — прийдя в себя после покушения, снова вступаю в полемику. — Как ты не поймёшь: грех носить на себе шкуры мёртвых животных!

— Молчи, Сень, — шикает Оля, благоразумно пытаясь меня угомонить, но куда там!

Я встречаюсь взглядом с взбешённым моей выходкой Разумовским и, не сдержавшись, заряжаю, подмигивая:

— Не переживай. Мы совершили благой поступок. Пять очков к карме.

Его глаза наливаются кровью от злости.

— Зараза! — он опять порывается до меня дотянуться, но Лёха, среагировавший максимально быстро, успевает ловко схватить его за плечи.

— Эмиль, пожалуйста, — подруга тоже бросается защищать меня. — Я знаю, это была очень-очень дорогая вещь. Обещаю, мы что-нибудь придумаем и обязательно с тобой рассчитаемся.

— Рассчитаетесь? — блондин громко смеётся, запрокидывая голову назад. — У вас отродясь такого бабла не было! — улыбка испаряется также быстро, как появилась. Её сменяет оскал. — Падлюка! — дёргаясь вперёд, шипит магазинный манекен агрессивно, и я инстинктивно отступаю назад.

— Братан, остынь, — Богдан не оставляет попыток успокоить друга.

— Эта ненормальная совсем берега попутала и безнаказанной не останется!

— Хорошо, только давай без рукоприкладства, ей и дома этого сполна хватило.

Разумовский прищуривается.

— Я не догоняю, Сухоруков, вы МОИ друзья или чьи?

Очевидно, что ему не нравится то, что происходит.

Как так его товарищи не дают меня в обиду! Беспредел!

— Нельзя её трогать. Девчонка, — бросает свой аргумент Лёха.

— Это не девчонка. Это хренов дьявол в юбке!

Из меня непроизвольно вырывается нервный смешок.

— Пожалуйста, ребят. Можно мы сейчас уедем? — умоляет Оля со слезами на глазах.

— Идите на улицу, сейчас подъедет машина, — кивает Сухоруков, доставая из заднего кармана брюк телефон. — Эмиль, дружище, давай отойдём, поговорим.

— С ментами я сейчас разговаривать буду!

Стукач.

— Погоди, не заводись. Мирно как-нибудь решим.

— Мирно не получится!

— Послушай, в любом случае, надо бы остыть.

Богдан уводит его к лестнице, а Миронова тем временем тащит меня в сторону спасительной двери.

— Только попробуй свалить из города, Гном! Из-под земли достану! — кидает финальную угрозу шкуролюб.

— Угрожать мне ещё будет? — фыркаю. — Полудурок!

— А ты умная?! Что устроила? — ругает меня Оля. — Совсем с ума сошла, Сень?

— Заслужил потому что.

— Девушки, ваши куртки, — помощница Сухоруковых, Нонна, выносит за порог нашу верхнюю одежду.

Выглядит женщина при этом крайне растерянной и испуганной.

— Спасибо. Хоть убей, не понимаю твоего поступка, Сень, — Миронова продолжает меня отчитывать, накидывая на себя пуховик.

— Захотелось — сделала, — равнодушно пожимаю плечом.

Если честно, поначалу я думала, что расскажу ей суть приватного разговора с этим кретином, но сейчас понимаю, что нет.

Пропало желание делиться.

— Как у тебя всё просто!

— Да. Просто.

— Ты создала себе тучу проблем!

Будто бы я без неё этого не понимаю…

— Зато ты видела его офигевшую рожу? — довольно улыбаюсь, вспоминая выражение лица блондина в момент, когда охранник сообщил хозяину дома о поджоге. — Это однозначно того стоило.

Отмотайте время назад, я бы всё повторила, отвечаю!

— Погугли лучше стоимость шиншилловой шубы, возможно тогда твоё веселье сойдёт на нет, — советует она, помогая деду одеться.

Закатываю глаза, застёгивая заедающую молнию и зачем-то в воображении восстанавливаю этот же эпизод с участием Разумовского.

Козёл!

Всего на секунду показалось, что этот парень может быть нормальным. Но нет. Ошиблась.

Прямо к ступенькам подъезжает уже знакомый тонированный внедорожник.

Из салона выходит водитель, а из дома одевающийся на ходу Богдан, которому тот передаёт ключи от машины.

— Отправь их с водителем. Зачем ты сам едешь? — следом за Сухоруковым на своих высоченных каблах бежит недовольная Разумовская. — Богдан! Ты меня слышишь?

— Садитесь, — вместо ответа обращается к нам парень.

— Давайте, дед, Сеня, — торопит нас Оля, явно желающая покинуть семейное гнездо Сухоруковых как можно скорее.

Занимаю место в третьем ряду у окна. Миронова прыгает туда же, открыв дверь с другой стороны. Лёха, не успевший натянуть на себя куртку, садится передо мной, а Степаныч устраивается впереди.

В итоге, все мы сидим в салоне и терпеливо ждём, когда закончится показательная истерика Элины, когтями вцепившейся в Сухорукова.

Видите ли, против она того, что Богдан решил отвезти Мироновых на вокзал.

Стоит орёт, топает ножкой и громко возмущается.

И как он её только терпит? Бе.

— Душная семейка, — глядя на эту картину, заключает Мухоморыч, разделяющий моё мнение. — А ты, Сенька, — мой кумир!

О как!

— Спасибо, — приосанившись, улыбаюсь ещё шире, искренне радуясь тому, что хоть кто-то решил поддержать моё сумасбродство.

— Дала жару. Причём в прямом смысле этого слова!

— Пхахаха!

Хохочем с ним на пару.

Да. Костёр был что надо!

— За что ты её хвалишь, дед? — наезжая на него, возмущается подруга.

— За смелость.

— Ты хотел сказать за дурость? — порицающе уточняет она.

— Ой, ладно, не начинай опять воспитывать, Оль, — раздражённо цокаю языком.

Надоела со своими нравоучениями, ей богу. Перегибает.

— Никогда не думаешь о последствиях! Никогда, Сень! — расходится Миронова пуще прежнего. — На Авдеева набросилась с кулаками. Как итог, вылетела из школы, а могла бы сдать экзамены и поступить в университет.

Отблагодарила.

Я, между прочим, из-за неё в ту драку полезла. Ну да ладно, неважно…

— Ничему жизнь не учит, да?

— Ага. Считай, что не учит, — киваю, отворачиваясь к окну.

Проще забить, чем спорить, вот честно.

— Ты должна Разумовскому целое состояние! Думай, как будешь отдавать эти деньги.

Я, как всем известная Скарлет, подумаю об этом завтра.

— Или тюрьма тебя не пугает? — продолжает намеренно триггерить меня.

— Пугает конечно, но что сделано, то сделано, — выдыхаю облачко пара на стекло и рисую там смайлик.

Месть состоялась. Шубы больше нет. Шкуролюб, которого я жёстко отшила, в полном ауте. Пафосная семейка московских мажоров в глубоком шоке от загадаевских девчонок. Надолго этот день запомнят.

Мои губы вновь непроизвольно растягиваются в улыбке.

На данном этапе всё не так уж плохо, верно?

Телефон, который лежит в кармане, дважды вибрирует.

Достаю его и читаю сообщения от неизвестного, но понятно кому принадлежащему номера:

«Ты встряла, Гном»

«Будешь жалеть о своей выходке всю оставшуюся жизнь. Клянусь!»