Глава 11

Есения

Наконец-то наступает тот день, когда моя Олька приезжает в Москву.

Точнее, не совсем в Москву и не прям чтобы ко мне.

Ну в общем, на ужин к Сухоруковым они с дедом приезжают. Родители Богдана соизволили пригласить Мироновых в гости для того, чтобы поблагодарить за спасение сына.

Оля и Мухоморыч добираются до окраины столицы на электричке. Мы с Лёхой и Богданом сюрпризом забираем их с жд вокзала, и оттуда все вместе на большом внедорожнике едем в элитный подмосковный посёлок под названием Изумрудный.

Дома тут конечно… Один круче другого. Целые дворцы встретить можно.

У Сухорукова, как у сына богатого бизнесмена, естественно, тоже свой такой имеется. Из красного кирпича. Огромный, трёхэтажный, с прилежащей к нему территорией, размером, наверное, с моё родное Загадаево.

Про внутреннее убранство, вообще молчу. Выглядит дом Богдана как какой-нибудь музей или президентские апартаменты. Если бы я не прошла «разминку роскошью», проживая в квартире Лёхиного друга, точно грохнулась бы в обморок от увиденного.

Но вернёмся к ужину. Пока Оля остаётся в холле наедине с Богданом, которому собирается вернуть утерянный в Загадаево трофей, мы с Мухоморычем, одетым в свой лучший, по совместительству погребальный костюм, на пару округлив глаза, таращимся на окружающую обстановочку и стол, который ломится от количества всевозможных блюд.

Блестящее серебро столовых приборов отражает мерцание свечей, а хрусталь бокалов играет бликами.

На полированной мраморной поверхности — салаты, разнообразные закуски, рыбное ассорти, тонкие ломтики мраморной говядины. Сыры, названия коих я в жизни не выговорю. Чёрная икра в серебряной икорнице.

— Хрена себе, как будто к приёму королевы приготовились, — брови Мухоморыча медленно, но верно ползут вверх.

— Сухоруковы любят производить впечатление, — кивая, хмыкает Лёха.

— А это кто? — указываю пальцем на интересующее меня блюдо. — Крабстер?

— Лобстер. По соседству кальмары и осьминожки.

— Бедняги. А на льду кто? — уточняю, внимательно наблюдая за тем, как на стол выставляют ещё одну большую тарелку.

— Устрицы.

Ах вон они какие…

— У вас сыр пропал, голубушка, — подозвав помощницу хозяйки, тем временем тихо докладывает Корней.

— Всё нормально. Это Дорблю, — объясняет Степанычу Лёха.

— Дор что?

— Сорт сыра такой.

— Ты слепой, Расписной? Погляди, он весь в плесени.

— Так в том-то и прикол, — добродушно улыбается Галдин. — Это голубой сыр с плесенью. Деликатесом считается. Я серьёзно.

— Тьфу ты! — кривится Мухоморыч. — Потом после таких деликатесов в обнимку с унитазом просидишь всю ночь.

— У богатых своих причуды, но я всё-таки попробую, — на свой страх и риск смело тянусь за кусочком.

— Так, у меня всё готово, — за столом размещается Татьяна Андреевна, мать Богдана, — эффектная, высокомерная брюнетка, явно не единожды посетившая пластического хирурга. — Где остальные? — окидывает недовольным взглядом присутствующих и в этот момент в обеденном зале появляется Оля, а следом за ней Богдан и, к моему величайшему сожалению… Разумовские.

Они подходят ближе, здороваются с Сухоруковыми, рассаживаются на стулья с высокой спинкой и кусок Дорблю застревает у меня в горле.

Чёрт возьми!

Я как-то не подумала о том, что увижу здесь шкуролюба…

Он, кстати, ещё с порога замечает меня среди гостей и тоже разительно меняется в лице, состроив козью морду.

— Оль, по-моему, это ни хрена ни Оливье, — дед Мухомор толкает внучку локтем. — Глянь, а? — И вилки у них какие-то крошечные. Как будто для гномов, что ли…

Смеюсь.

Обожаю его непосредственность.

— Вы взяли десертную, — наклонившись к нему, подсказывает официант.

— Грёбушки-воробушки, десертную! Что это здесь? — Степаныч ковыряет вилкой неопознанные объекты, попавшиеся в салате.

— Раковые шейки и перепёлка.

— Чёт я не вижу в нём докторской колбасы, — озадачивается.

— Кхм. Простите, но рецепт «Оливье по-царски» не подразумевает её наличие, — задрав нос, невозмутимо отзывается официант.

— Напрасно. Оливье без колбасы — это что за Оливье? — недоумевает Мухоморыч.

— Колбасу и картошку стали в этот салат добавлять ни… как альтернативу.

— Ты говори, что собирался, халдей. Нищие? — агрессивно наезжает на официанта дед, и тот мгновенно заливается краской.

— Мне тоже с колбасой зашло больше, — неожиданно выдаёт Богдан, и Разумовская, сидящая возле него, фыркает, скривившись.

— Если блюдо вам не по вкусу, вы можете его не есть, — вмешивается в разговор про Оливье хозяйка дома. — Угоститесь чем-нибудь другим. Полагаю, здесь есть из чего выбрать.

— Да тут на десять африканских семей жратвы хватит.

— Дед, — одёргивает его Оля.

— Чё дед? Они там страдают, ты в курсе?

— Мы просто очень вас ждали, — беззаботно хохотнув, отвечает ему Богдан.

— Подхалим ты, Москвич!

— Есть немного.

Чтобы отвлечься от внутреннего напряжения, связанного с присутствием одного ненавистного белобрысого персонажа, накладываю себе в тарелку всё подряд.

Зря пришла на этот праздник желудка, что ли?

— Где достали чёрную икру? Среди вас есть браконьеры? — дед Корней сощуривает один глаз и окидывает подозрительным взглядом всех присутствующих. — Татьяна, вы? — выдаёт наш шутник на полном серьёзе.

— Господь с вами!

— Так-то один браконьер тут точно есть, — цежу я сквозь зубы, глядя на Разумовского, у которого из-за меня, похоже, напрочь пропал аппетит.

— Мы закупаем икру легально. Не стоит переживать, — уверяет Татьяна Андреевна.

— Так, ну что ж, — отец Богдана встаёт со своего стула, чтобы толкнуть речь. — Хотелось бы сказать, что мы очень рады принять вас в нашем доме. До недавнего момента мы и не подозревали о том, что могли больше не увидеть нашего Богдана. Живым. Мы с Таней узнали правду лишь пару недель назад, и, признаться, были в шоке. В общем… Дорогая Ольга! Дорогой Корней Степанович, от всей души выражаем вам благодарность за спасение нашего сына! Этот тост за вас! — поднимает бокал. — Поклон вам низкий!

— Я тут не при делах. Вашего отпрыска моя внучка притащила заместо ёлки, — отзывается дед, пристально разглядывая большущую полосатую креветку, наколотую на вилку. — Напичканная чем-то? ГМО? Что за размеры?

ГМО

Я не могу! Вот даёт!

— Разновидность такая, дед Корней, — отвечает ему Сухоруков.

— Между прочим, Оля из-за вашего Богдана чуть сама не того! — позволяю себе прокомментировать выступление его отца.

— Сень… — Оля посылает мне красноречивый взгляд.

— Чё Сень? Метель, мороз, ты раздетая, вещи-то свои ему отдала! Замёрзла бы на той дороге, если бы вас Петрович не заметил.

В зале повисает пауза.

— Ольга, большое вам родительское спасибо за то, что рискуя собой, не оставили сына в лесу.

— Ну что вы, Сергей Владимирович, так поступил бы любой человек, оказавшийся в моей ситуации.

— Конечно нет! — не соглашаюсь. — Это ты у нас такая самоотверженная и порядочная. Большинство людей живут по принципу «моя хата с краю» и стараются по возможности ни во что не влезать. Особенно в неприятности.

— Бать, глянь, что мне Оля привезла, — Богдан, улыбаясь, показывает отцу семейную реликвию, которую с него сняли в тот вечер наши местные бандюганы, и они принимаются активно обсуждать находку.

— Обычно такие вещи не возвращают, — прищуривается сестра Разумовского.

— У нас в Загадаево возвращают, — чеканю я в ответ.

— Мир не без добрых людей.

— Загадаево…. Что это вообще за место? Эмиль сказал, какая-то глушь? — продолжает выдолбываться невеста Сухорукова.

— Глушь не глушь, а вашу золотую антилопу туда занесло, — снова подаёт голос Мухоморыч. — Это кто?

— Мясо краба.

— Не имитация, — насмешливо язвит Эля, имея ввиду крабовые палочки.

— Сыну, кстати, понравилось у вас в деревне.

— Понравилось… Это потому что он там не жил, — вступает в беседу Татьяна.

— Что там может понравиться? Фабрика по производству сгущёнки? — пренебрежительно фыркает Разумовская.

— А ты всё-таки гуглила, да? — смеюсь.

— Единожды. Мне ведь нужно было понять, где находится мой жених.

— Так загадаевская сгущёнка это ваше производство? — улыбается отец Сухорукова. — Я ел её в детстве.

— Олька привезла вам с десяток баночек.

Тащила гостинцы на своём горбу, у деда же спина больная.

— Как… Мило, — закатывает глаза змеюка.

Боже, вот как можно быть такой красивой снаружи и такой безнадёжно гнилой внутри?

— Мы с пацанами тоже пробовали эту сгущёнку. Зачётная, — делится своими впечатлениями Лёха.

— Вы, девочки, наверное, планируете работать на этом чудо-заводе? — улыбаясь, пытается стебать нас Разумовская.

— Не, вот Оля, например, в МГУ поступать планирует летом, — заявляю во всеуслышание, пока тянусь за креветкой.

— Не сочтите за грубость, но, возможно, стоит рассмотреть вуз попроще, — даёт непрошеный совет мать Богдана.

— Сочтём за грубость.

— Сень, — Миронова толкает меня под столом ногой.

— МГУ — очень серьёзное место. Я там учусь. Так что знаю, о чём говорю, — насмешливо выдаёт сестра Разумовского.

— Ну… У кого-то есть деньги, а у кого-то мозги. Так-то шансы равны, — пожимаю плечом и наблюдаю за тем, как она бледнеет. — Оля ещё подумает, нужна ли ей Москва. В Германии сейчас, знаете ли, тоже недурно.

— В Германии?

— А у неё мама там живёт.

Пусть мажоры знают, что мы тоже не лыком шиты!

— Ай!

Оля наступает мне на ногу.

— Какая отвратительная гадость, — кривится Мухоморыч, продолжающий знакомство с кулинарными шедеврами высшего общества. — Пойло — тоже мракобесия. А стоит же, небось, целое состояние!

— Перестань, пожалуйста, — тихо просит внучка.

— Значит, вы, Оля, учитесь в выпускном классе?

— Да.

— Учится на пятёрки, между прочим. А ещё играет в футбол за женскую районную команду, — добавляю я.

— Футбол? Надо же! — отец Богдана явно удивлён этим фактом.

— Ага. Они знаете, сколько наград уже выиграли! Олька — самый настоящий Роналду в юбке. Она на доске почёта красуется. Гордость нашей школы!

— Вашей школы? Тебя же оттуда выгнали, — напоминает Разумовский, решивший наконец нарушить свой обет молчания. — На подаче кофе сидишь теперь, — пилит меня взглядом.

— Всё лучше, чем сидеть на шее у родителей, как считаешь? — интересуюсь глумливо.

— А вы знакомы, да? — прищуривается Татьяна Андреевна.

— Угу. К несчастью.

— Выйдем на минуту? — вдруг абсолютно неожиданно предлагает мне он.

— Ладно, — даже не думая, зачем-то соглашаюсь, отодвигаю стул и решительно встаю.

Мы с Разумовским выходим из обеденного зала в просторный холл. За нами туда же движется шумная толпа переговаривающихся между собой мужчин во главе с отцом Богдана. Тот зовёт всех на второй этаж. Хочет показать Мухоморычу свою коллекцию оружия.

— На воздух пошли, — бросает блондин, снимая с вешалки мою куртку.

Вручает её мне и я прямо даже как-то теряюсь от этого джентльменского жеста.

— А сам-то чего раздетый? — глядя на его кремовый свитер, интересуюсь, когда выходим на улицу.

— Во-первых, Гном, это кашемир, — отвечает он в этой своей бесячей пафосной манере. — Во-вторых, я уже, если честно, опасаюсь отсвечивать перед тобой в меховых изделиях, — признаётся, прислоняясь к широкой колонне плечом.

Хмыкнув, выгибаю бровь.

Ну надо же! Опасается.

— Это правильно, — борюсь-воюю с заедающей молнией куртки.

— Ты, кстати, сегодня недурно выглядишь. Причёска и вообще.

Я… Что?

Пальцы перестают мучить молнию.

Поднимаю на него глаза.

У меня звуковые галлюцинации? Он ведь ничего подобного сказать не мог, правда?

— В смысле, что сегодня ты хотя бы похожа на девчонку, — смотрит на меня долгим, внимательным взглядом. — А то ходишь вечно как голодранец из детдома, — даёт пояснительную к своему комплименту.

— Как мне удобно, так и хожу. Шмотки — это всего лишь шмотки, не больше.

— Да-да. Я твоё высказывание про обёртку помню, — ухмыльнувшись, кивает.

— Зачем ты меня позвал? — спрашиваю прямо.

— Поговорить.

— И о чём же? — продолжаю упрямо сражаться с молнией. — Зараза…

Он в течение нескольких секунд молча наблюдает за моими мучениями, а потом делает шаг вперёд и, цокнув языком, сам мне её застёгивает.

Сказать, что я офигеваю — это ничего не сказать.

Стою, растерянно таращусь на него, не моргая.

— Эта клеёнка не по сезону. И вообще, её бы выкинуть пора, — даёт совет.

— У меня нет другой.

Пытаюсь как-то внутренне и внешне собраться ведь то, что происходит, — прямо-таки из ряда вон.

— Хочешь, купим новую? — предлагает вдруг.

— Ты в себе, Разумовский? Ну в честь чего? — нахмурившись, настороженно на него смотрю.

— У меня есть возможность это сделать. Почему нет? — отзывается невозмутимо, чем вгоняет меня в ещё больший ступор.

— Погоди, ты решил волонтёром заделаться? Помощь малоимущим и всё такое…

Смеётся.

— Нет.

— Мне такие подачки не нужны, — чеканю ледяным тоном. — Это ясно?

— Ясно. Проехали

— Говори, зачем позвал, — напоминаю, отступая к стене.

Не нравится мне этот его пьяняще-дразнящий аромат парфюма. Действует на нервы. Дурманит.

Слишком странно мои рецепторы реагируют на этот проклятый запах.

— Слушай, Сень, — абсолютно неожиданно называет меня по имени и это бьёт куда хлеще, чем всё предыдущее. — Я тут подумал, давай закопаем топор этой глупой, никому не нужной войны? — предлагает на полном серьёзе.

— Перестань носить свои шубы и закопаем. Всё очень просто, — отбиваю с готовностью.

— Реально несмешно уже. Повсюду эти твои зелёные. То пикет. То травля в соцсети. То наклейки, мать твою, которые невозможно от лобовика отодрать!

Это лично я постаралась!

— Хмм. Не обманули. Намертво прилипают, — констатирую довольно, вспоминая выражение его лица в тот день, когда он вышел из кофейни.

— Мне полтора часа эту дрянь с тачки отмывали, — сердито цедит сквозь зубы, пока отряд пушистых снежинок, танцуя, кружит хоровод вокруг него.

— Сам виноват. Убери меховые шкуры из салона.

— Сень, ты реально перегибаешь, — вздыхая, качает головой. — Ну дичь ведь? Ты же сама прекрасно понимаешь, что это бессмысленно?

— Так ли уж бессмысленно, раз ты топор войны зарыть предлагаешь. Задолбала тебя моя зелёная кампания, да?

Даже как-то жаль его становится.

Совсем чуть-чуть.

— Лучше составь мне компанию завтра вечером.

Стоп-стоп. Это чё ещё такое?

— Прокатимся куда-нибудь. Ресторан, клуб. Шкуры из машины я уберу. Шубу надевать тоже не буду, — обещает, улыбаясь.

— У тебя температура, Разумовский? — прикладываю ладонь к его лбу и держу её какое-то время там. — Да. Похоже на то. Потому и бредишь.

— Не допускаешь саму мысль о том, что можешь понравится парню?

— В отношении тебя не допускаю.

Слишком разительно-подозрительная перемена.

— Зря, — перехватывает мою ладонь и подходит, нависая надо мной. Расстояние между нами становится минимальным и я отчего-то начинаю жутко нервничать. — Если у нас так лихо и бурно всё началось, как знать, чем всё может закончиться, — отслеживает мою реакцию.

— Ты о чём?

— Не коси под дуру, — наклонившись ниже, заглядывает в глаза и уверенным, властным движением дотрагивается ледяными пальцами до скулы. — Ты из кожи вон лезла, чтобы я тебя заметил. Так себе способ, конечно, но сработало: я заметил, — подчёркивает многозначительно, — теперь пора бы свернуть весь тот цирк, что ты устроила, и перейти от прелюдии с пикетами к чему-то более интересному, — произносит, склонившись настолько близко, что дыхание обжигает кожу.

— Ну-ка ну-ка, — несмотря на потрясение, стараюсь держать лицо и включаюсь в ту игру, что он затеял. — А поподробнее?

Томительная пауза бьёт по оголенным нервам и пульс учащается настолько, что дышать ровно становится настоящей проблемой.

— Переспим, Сеня из Загадаево? — выпаливает он бессовестно, задевая при этом горячими губами моё ухо. — Что-то подсказывает, ночка будет огонь-пожар. М?

Дрожь, пробежавшая по телу, пугает и отрезвляет одновременно, а последующие его слова добивают вовсе:

— Отношения не предлагаю, но обещаю, что тебе понравится.

Ну всё.

Это предел.

Резко бью его коленкой по тому самому месту и он, согнувшись пополам от боли, извергает в пространство целый поток ругательных слов.

— Сссс, — шипит и рвано дышит, скривившись. — Ты совсем идиотка? — пыхтит разгневанно, пока я самоустраняюсь на безопасную территорию.

— Это ты идиот безнадёжный! Пошёл на хрен со своими предложениями!

— Дура! Кипятком ссать должна от таких предложений, — орёт, всё ещё будучи в полусогнутом состоянии.

— Мир не крутится вокруг тебя, Разумовский! Есть куда более достойные персонажи.

— Да кому ты такая чиканутая сдалась? Мало того, что ни рожи, ни кожи, так ещё и больная на всю голову!

— А ты здоровый! Я тебе не мусор какой-нибудь, такие вещи мне предлагать!

— А кто ты? — выпрямляется и посылает в мою сторону сердито-агрессивный взгляд.

Падает снег.

Тишина вокруг.

Может оттого его слова ударяют особенно хлёстко.

— Как минимум та, что послала тебя на хер, — уже по традиции показываю ему средний палец.

— Деревенщина долбанутая...

Разумовский, держась за своё достоинство, уходит, а я, спрятав замёрзшие руки в карманы, какое-то время ещё стою на крыльце и наблюдаю за снегопадом, испытывая странную смесь ощущений внутри.

Злость.

Обиду.

Досаду.

Желание расплакаться.

Но нет. Плакать из-за него я ни за что не стану. Много чести!

Когда спустя пять минут возвращаюсь в кирпичный замок Сухоруковых, замираю в холле.

Сперва на глаза попадается злосчастная шуба из шиншиллы, беспечно оставленная Разумовским на напольной вешалке. Потом дорогая зажигалка с камнями, которую кто-то бросил на трюмо.

Мои губы медленно растягиваются в хищной улыбке.

Картинка в воображении складывается сама собой.

— Ты прав, — забираю зажигалку и ловким движением руки откидываю крышку, проверяя её на предмет работоспособности. — Ночка сегодня будет огонь-пожар!