Глава 30

Утром, зевая, выхожу из комнаты, намереваясь посетить туалет, и в коридоре сталкиваюсь с Мироновой.

— Не поняла, — уставившись на подругу, упираю руки в бока.

— Доброе утро, — крепче стискивая костыли, растерянно лепечет Оля.

Эта зараза намеревалась втихую свалить из дома. Думала, мы с ней не пересечёмся.

— Ты куда? — прищуриваясь, осведомляюсь недовольно.

— Как куда? В универ. Понедельник сегодня, — вещает подруга невозмутимо.

— Знаю, что понедельник.

— Ну и вот…

— Оль, тебе открыли больничный, алё! — напоминаю, покручивая пальцем у виска.

Совсем ку-ку, что ли?

— Пропускать нельзя. Я отстану по программе, — заявляет мне эта неадекватная женщина.

— И чё?

— И то. Сессию потом не закрою. Выгонят.

Цокаю языком и закатываю глаза.

— До сессии твоей, как до Китая пешком. Ничего за неделю не случится, — уверяю, отмахнувшись.

— Это МГУ, Сень.

— Да хоть Харвард, мне фиолетово! Раздевайся и марш в постель, — командую громко, снова зевая.

— Какая постель, Сень? Ты что?!

— Ты как собираешься с этой фигнёй, — постукиваю по костылям, — в метро передвигаться?

— Как-нибудь справлюсь, — самонадеянно заявляет эта ненормальная.

— Как-нибудь справишься? — повторяю, выгибая бровь. — Миронова, ты в своём уме? Вдруг толкнёт кто-то или ещё что, — бросаю встревоженный взгляд на пострадавшую ногу.

Слава богу, там нет перелома, но тем не менее. Травма связок голеностопа — это тоже очень серьёзно. Ей вон даже гипс наложили. Для того, чтобы обеспечить иммобилизацию пострадавшей области.

— Я осторожно.

— Можно подумать, всё от тебя зависит. Нет, Оль, идея — отстой, — отрицательно качаю головой. — Я не отпущу тебя.

— Мне надо на учёбу!

— А мне надо, чтобы моя подруга осталась целой!

Таращимся друг на друга.

— Сень…

— Вызываю тебе такси значит, — достаю из кармана свой телефон.

— Ты с ума сошла? Дорого! — пытается у меня его отобрать.

— Миронова блин! Не пущу в метро! — загораживаю проход.

— Уйди, женщина!

— Нет!

— Тебе на работу. Свинтишь, я всё равно поеду. Так что лучше выпусти меня сейчас, не хочу опаздывать! — смотрит на часы.

— Какая ты ненормальная! Совсем спятила с этим своим МГУ! — повышаю голос.

— Тебе не понять, — вздыхая, бросает она.

— Не понять! Куда уж мне, официантке! — усмехнувшись, киваю.

— Причём здесь это!

Наше противостояние прерывает трель дверного звонка.

Ну и кого там принесло в такую рань?

Поворачиваюсь. Встаю на носочки, смотрю в глазок и, сдвинув щеколду, открываю дверь.

— Привет, девчонки.

На пороге квартиры стоит улыбающийся Сухоруков с огромным букетом цветов в руках.

— О! Давно не виделись, — язвительно комментирую происходящее.

— Ты всё-таки решила пойти на занятия, — он смотрит на Миронову. — Я так и думал.

— Экстрасенс, твою маму! — возвожу глаза к потолку. — Сам Творец послал тебя видать. Сделай одолжение, а? Довези эту баранессу до института. Пока она второе копыто себе не навернула.

— Сеня! — Оля посылает в мою сторону убийственный взгляд.

— Я, собственно, для этого и приехал.

Да ты ж мой герой!

— Отлично. Цветы поставлю в вазу, не благодарите, — забираю букет из его рук.

— Они не тебе предназначались, Сень! — возмущается Мирон. — А мне! И я их не принимаю! Верни, — требует, закидывая сумку на плечо.

Демонстративно обходит Богдана и выходит на лестничную площадку.

— Это просто цветы, Оль.

— Мне они не нужны.

— Значит выкинь в мусорку, Сень, — обращаясь ко мне, обиженно бросает Сухоруков. — Да подожди ты… Давай на руках отнесу, — спешит за ней и, спустившись на пару ступенек, перекрывает ей дорогу.

— Ещё чего! Отойди, — упрямится наша коза.

— Ты чёй-то носом крутишь, королевишна немощная! Пробки вон создаёшь. Пусть несёт! — доносится до меня голос нашего управдома.

Карга Петровна вечно тут как тут. Всюду лезет.

— Девушку свою пусть носит! — огрызается Оля. — Проходите. Не задерживаю, — видимо, пропускает её. Я ж не вижу, что происходит этажом ниже.

— Противная, так навечно в девках останешься, — ворчит бабка.

Закрываю дверь с обратной стороны, не желая встречаться с этой старой грымзой лицом к лицу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Собачиться ещё и с ней этим утром — просто нет настроения.

Шагаю на кухню. Снимаю вазу с полки, набираю в неё холодной воды и ставлю туда красивущий букет.

Расстарался Сухоруков, конечно. Дорого-богато на вид. А пахнут как! Мммм….

На улице гремит гром.

Встрепенувшись, бегу к окну, по стеклу которого лупят крупные капли дождя. Спрятавшись за шторой, поджидаю Олю и Богдана.

Они выходят из подъезда через пару минут и к счастью, Миронова на костылях ковыляет к его машине, припаркованной прямо у тротуара. Уж не знаю, как ему удалось уболтать её поехать с ним, но в любом случае, молодец. Видимо, всё-таки нашёл какие-то аргументы и смог до неё достучаться.

Блин, как же круто эти двое смотрятся вместе! Невольно на них засматриваюсь.

Сухоруков открывает Оле дверь и помогает забраться в салон.

Аллилуйя!

Я хоть спокойна теперь за то, что она до универа нормально доберётся. Не буду переживать, что её затопчут или толкнут в метро.

Дорогой автомобиль покидает двор, и я возвращаюсь к вазе.

Переставляю её на подоконник, включаю камеру на телефоне.

«Сама выкинешь, когда явишься домой. У официантки рука не поднялась» — печатаю текст и отправляю фотку прикреплённым файлом.

Выхожу в коридор, проверить закрыла ли дверь на замок, и только сейчас замечаю на тумбочке пакет с логотипом знакомой аптеки.

Нахмурившись, заглядываю в него и обнаруживаю там рецепт от врача, таблетки и уколы.

Вот ведь коза такая!

Отношу всё это добро на кухню и стучу пальцами по экрану.

«Это тоже в мусорку полетит? Ты почему не сказала, что нужны лекарства?»

Отправляю ей злой смайлик и ещё один снимок.

Спасибо Сухорукову. Не купил бы он всё это, мы бы так и не узнали о предписании врача.

Очень сильно злюсь на Миронову. Намереваюсь написать подруге ещё парочку гневных сообщений, но на экране высвечивается входящий.

Сперва думаю опять не отвечать. Потому что, если честно, абсолютно не хочется. Однако в последний момент всё же принимаю вызов. Мало ли, что дома могло случиться.

— О да неужели! — раздаётся в динамике недовольный голос матери. — Ты какого хера не отвечаешь на мои звонки третий день подряд? — наезжает с ходу.

— Работала.

Так же без приветствия поясняю причину игнора.

— Ночью тоже, что ли, работаешь? — язвит она.

— Что ты хотела? — вздыхаю устало.

— Ты хоть бы спросила, как нам с отцом живётся! Свинья неблагодарная. Мы её вырастили, выкормили! — заводит по традиции всю ту же шарманку.

— Кормил меня кто угодно, но не вы, — вырывается из моего рта непроизвольно.

Ну потому что правда. Если бы не школа, соседи и Мироновы, я бы в подростковое время не выжила просто.

— Нет ты слышишь, какая дрянь? — видимо, отцу жалуется.

— Быстрее говори, что хотела. Мне надо собираться на работу, — тороплю, пытаясь сохранить терпение.

— Деньги нужны.

Усмехнувшись, поджимаю губы.

Ну кто бы сомневался. Ничего другого услышать не ожидала.

— Я переводила на той неделе, — напоминаю сухо.

— Так за коммуналку уплочено, милочка. Свет, газ. А жрать нам что, не подскажешь? В холодильнике вон мышь повесилась!

Потираю висок.

Про коммуналку, конечно же, врёт. Они её уже несколько лет не оплачивают. С чего бы вдруг что-то поменялось? Не верю.

— Имей совесть, в Москве живёшь зарабатываешь. С мажорами вон таскаешься. Бабло у тебя водится явно. На каких машинах вон в Загадаево тебя, потаскуху, привозят.

— Не смей так говорить про меня! Ни с кем я не таскаюсь!

— Да уж видали, ага. А строила себя, мол, не такая… — произносит она с издёвкой. — Ты там хоть предохраняйся, дура.

— Хватит!

— Мать послушай. А то будешь потом с пузом и на хер никому не нужная!

— Всё давай, мне пора, — ощущая прилив злости, скорее заканчиваю этот неприятный разговор, иначе просто взорвусь.

— Бабки переведи, дрянь, — пьяно орёт папаша прежде, чем я сбрасываю.

Молча смотрю на потухший дисплей и стискиваю челюсти, изо всех сил пытаясь не заплакать.

Этих людей я давно уже перестала считать близкими и дорогими сердцу, но почему-то оно всё ещё очень болит, когда я слышу в свой адрес все те гадости, которые они озвучивают...

* * *

От помощи Сухорукова Оля категорически отказывается. Как выясняется позже, в то утро у них с Богданом состоялся серьёзный разговор. Как сказал мне сам парень, Миронова в очередной раз дала ему жёсткий от ворот поворот, что для меня в общем-то неудивительно и вполне закономерно, поскольку согласно решению родителей, жениться в ближайшее время Богдан должен на другой.

Короче говоря, эти двое, к моему глубочайшему сожалению, снова перестают общаться. Однако не взирая на сей факт, решение по трансферу травмированной Мироновой до университета и обратно мы с Сухоруковым всё-таки находим. На протяжении всего гипсового периода доставлять Олю до МГУ Богдан обязывает человека, имеющего самое прямое отношение к возникшей ситуации.

Разумовскому, вне зависимости от его планов, приходится на протяжении двух недель подстраиваться под Мироныча: приезжать за ней утром и отвозить к универу, а также забирать её оттуда вечером.

Вполне себе справедливое наказание, как я считаю. Хотя этого точно недостаточно для того, чтобы он мог искупить свою вину перед ней!

— Сень, может мы всё же подкинем тебя до работы? — в один из таких дней спрашивает подруга, опустив стекло.

Разумовский в этот момент шарится под капотом. Доливает какую-то супер важную жидкость, без которой дорогому мерседесу ехать никак нельзя. Сломается.

— Я своим ходом прекрасно доберусь, — отвечаю Оле, бодро шагая по тротуару. — На автобусе.

— Дождь идёт.

— У меня есть зонт, — раскрываю его на ходу.

— Но ты ведь опаздываешь, Сень…

— Я успею, Оль, не переживай, — подмигиваю ей и ускоряюсь.

Успею ли?

С моей стороны заявление довольно опрометчивое, поскольку времени в обрез, но других вариантов я не рассматриваю. Садиться в машину Разумовского я не хочу. Всё ведь опять вернулось на круги своя. Мы с ним после того вечера, как бы это сказать… Тупо игнорируем друг друга.

Странно?

Да нет…

Думаю, Эмиль, ввиду тогдашнего своего состояния, и не помнит подробностей того, что происходило в его квартире.

Оно и слава богу. Вполне себе достаточно, что всё в деталях помню я.

Брысь, дурные мысли брысь!

Увеличиваю громкость в наушниках и быстрым шагом добираюсь до остановки.

За то время пока иду, мать набирает меня с разных номеров, по меньшей мере, раз десять, наверное. Упрямо пытается дозвониться-дописаться, а я уже тупо не отвечаю даже. После прозвучавших в мой адрес оскорблений, подумала и решила, что не хочу больше созваниваться с родителями.

Наивная вера в невозможное привела к той ситуации, которая есть. Сперва я была искренне рада, что мать проявила инициативу и стала со мной общаться, но увы, уже совсем скоро стало предельно ясно: родителям от меня всегда нужно лишь одно — деньги на очередную бутылку.

Сколько вранья я слышала, ой! То пришли нам на лекарства, то на коммуналку, то на еду. А потом Мухоморыч видит их пьяными. Ну короче…

Хватит! Всему есть предел.

Убираю телефон в карман и, уставившись на своё отражение, терпеливо жду, когда водитель откроет двери автобуса.

Как-то так удачно получается, что захожу я в салон одной из первых. Удаётся занять хорошее местечко у окна, в стекло которого я упираюсь лбом.

Люблю вот так сидеть и наблюдать за жителями и гостями столицы. По ту сторону идёт дождь, однако утренняя Москва не обращает внимания на непогоду совсем. Вот по тротуару бежит девушка-спортсменка, одетая в ярко-синий костюм. Вот пожилая женщина поднимает на руки своего пекинеса, а вот молодая мамаша буквально насильно тащит за рюкзак сына-школьника, устроившего ей по дороге знатную истерику.

На перекрёстке, повинуясь сигналу светофора, автобус замедляет ход и в поле зрения вдруг попадает Шкуролюб, сидящий за рулём своего лощёного чёрного мерседеса.

Та блин!

Кое-кто сверху издевается надо мной, похоже.

Я так активно драпала от подъезда, дабы не пересечься с Разумовским случайным взглядом, и вот теперь, пожалуйста. Как назло, его машина прямо возле моего автобуса. Ещё и поворачивается он внезапно. Не успеваю сдёрнуть со своего места. Поздно.

Тук-тук-тук:

Смотрим глаза в глаза несколько секунд. Впервые за эти пару недель. Лицо его при этом не выражает никаких эмоций. От него прямо-таки веет холодным равнодушием.

А я…. Когда он, весь из себя невозмутимый, отворачивается, глядя на точёный голливудский профиль, думаю: почему Он? Почему не Галдин? Или не кто-нибудь другой?

Какая-то насмешка шутка судьбы, ей богу!

Ненормально, что моё тело реагирует определённым образом только на Него. Что сердце бьётся чаще лишь в его присутствии. Что я волнуюсь и краснею. Что мурашки бегут толпами по коже.

Какая глупая дура дурная…

Сколько фыркала, и вот на тебе. Вляпалась сама.

Сижу таращусь на него и думаю о том, что… Скучаю. По нашим ожесточённым спорам, ядовитым репликам и язвительным комментариям, брошенным в адрес друг друга.

Но вспоминаю всё чаще, если честно, тот день, когда Эмиль неожиданно забрал меня на свидание. Оказалось, что мы вполне себе способны общаться как нормальные люди. Разговаривать на любые темы, танцевать, проводиться вместе время. Я была приятно удивлена.

Вечерняя Москва. Сверкающие яркими огнями небоскрёбы. Набережная с проплывающими мимо нас корабликами. Смотровая. Первый поцелуй.

Разглядывая черты его лица, гадаю, было ли это от начала до конца хорошо спланированной игрой. Или всё же… Было там что-то настоящее...

Много позже Оля спросит, в какой момент я осознала, что влюблена в Разумовского. Так вот. С полной уверенностью могу сказать, что тогда это и случилось. Хотя абсолютно точно не должно было…