Глава 32

После случившегося скандала в экстренном порядке увозим сеструху на Мальдивы. Потому что её психоэмоциональное состояние всерьёз пугает всех членов семьи, твёрдо считающих, что мы должны поддержать её.

Правда сама Эля в этой поддержке не особо нуждается. Она без конца истерит и проклинает всё на свете, требуя, чтобы мы с отцом как-то повлияли на решение Богдана.

Находиться рядом с этой неадекватной абсолютно невыносимо. Считаю дни до возвращения в Москву и честно, впервые, пожалуй, радуюсь тому, что незапланированные двухнедельные каникулы на солнечных островах подходят к концу…

* * *

Поддержать сестру — типа моя обязанность, да, но поддержка требуется и лучшему другу, заварившему всю эту кашу.

Богдану за его выходку влетает по полной. Сухоруков-старший держит слово. Он лишает сына возможности передвигаться на собственной машине, блокирует карты и даже отбирает ключи от квартиры, подаренной отпрыску на двадцатилетие. Короче, картина печальная. Жопа полная. Как дальше пацану существовать в новой реальности — непонятно.

А вот и герой наш собственной персоной.

— Салют, — Богдан падает на переднее пассажирское и стряхивает на меня снег.

— Твою мать, Сухоруков! — намокнув, ору недовольно. — Какого хрена?

Смеётся ещё.

— Там дубак конкретный.

— Я в курсе. Пока дошёл до гаража, чуть яйца свои драгоценные не отморозил, — делюсь впечатлениями.

— Батюшки! Целых две минуты на улице! — он закатывает глаза, изображая ужас.

— Я привык, что можно посадить жопу в тачку прямо дома.

Но дома находиться сейчас невозможно. Хватило мне по горло Мальдив.

— Ну тебе, по крайней мере, всё ещё есть куда её сажать, — невесело ухмыляется.

— Ты прав. Сорян, Богданыч, — выезжаем с парковки.

— Цени момент.

Киваю.

— Чё там в универе сегодня? — интересуюсь лениво.

— Всё то же самое. Семинар у Лещука отменили.

— Повезло.

— А сам-то чё туда не двинул?

— В лом было. Меня вырубило на пол дня. Только встал полчаса назад, — потираю глаза, зеваю и сигналю тормознутому долбоящеру на мазде, пытающемуся влезть в наш ряд. — Тебе тоже поспать не мешало бы. На кой хер ты попёрся на пары?

Пол ночи за прогой сидели.

— Олю хотел проводить.

— Ну да, а то сама разок не дошла бы, — язвительно комментирую услышанное.

— Дошла бы. Просто хотел увидеть её. Соскучился.

Ухмыляюсь и качаю головой.

Вы всё поняли верно, да. Сухоруков переключился на загадаевскую умницу. В деревню возил её в моё отсутствие. Ухаживает теперь за ней. Прикиньте, как вам такое?

— Озвереть, прям не узнаю тебя. Встаёшь ни свет, ни заря, чалишься в метро и тащишься на мороз ради девчонки, — окидываю товарища хмурым взглядом.

— Да. Потому что я только об этой девчонке и думаю.

— Так и я о том. Помешался уже на своей Оле. Видел бы ты свою рожу в тот момент, когда говоришь о ней. Серьёзно, Богданыч, я начинаю за тебя конкретно переживать. На тусах не появляешься, с бухлом, клубами и прочим завязал.

Пацаны знакомые тревожатся, куда пропал.

— Зачем переживать? Порадуйся.

— А чему радоваться? Тому, что теряю друга? — изрекаю мрачно.

— Харэ… — цокает языком.

— Слушай, не подумай, что я из-за Эльки на тебя наезжаю, нет. Тупо любопытно, чем тебя привязала к себе эта деревенщина.

— За языком следи, Эмиль! — разозлившись, выразительно стреляет в меня глазами.

— Окей. Пардон. Провинциалка, — выражаюсь мягче.

— Её зовут Оля.

— Не злись, братан. Я просто вижу, что ты — это не ты как будто.

— Если хочешь знать, сейчас я — лучшая версия себя.

Фыркаю.

— Лучшая версия? Ну не знаю... Так и в каблука превратиться недолго.

— Не пори чушь.

— А чё? Вон уже и фотка её на заставке, — так вышло, что случайно запалил вчера. — Постоянный созвон, переписон.

— Где связь?

— Теряем мы тебя, Богданыч, теряем, — констатирую, вздыхая.

— Теряли вы меня два года назад, когда дрянь потреблял всякую.

— Это да, — подтверждаю, глядя на дорогу. — И всё-таки…

— Ты о чём?

— Что в ней такого? В Оле этой. Ну симпатичная на лицо и задницу, но таких в Москве полно. Я в смысле понять не могу, чё ты так упоролся?

— Однажды поймёшь, — елозит пальцем по экрану и таращится на свою ненаглядную.

— Она умеет что-то особенное, а? — предполагаю, ухмыляясь. — Хороша в койке?

— Тормозни, Эмиль. Перегибаешь.

— Перегибаю?

Стопэ.

Доходит до меня не сразу, а когда доходит, начинаю громко ржать на весь салон.

— Подожди, Богданыч, не говори, что вы ещё не спали с ней!

— Не твоего ума дела, — отмахивается и скулы его при этом покрываются розовыми пятнами.

— Охренеть! Вот это да! Вот это нонсенс! — таращусь на него ошалело. — Теперь ситуация маленько прояснилась. А я уж было подумал, что всё, хана.

— Рули давай молча, — врубает радио, но я тут же делаю тише.

— Не, реально? Она держит тебя на сухом пайке год? Ну дела!

— Чё ты несёшь. Мы с ней кто друг другу были? В отношениях не находились.

— А с каких пор тебе для того, чтобы переспать, нужны отношения?

Сюр чистой воды.

— С недавних пор нужны, — сообщает он мне, важно вздёрнув подбородок.

Ну ни хрена себе!

Стойте-стойте. Это точно Богдан Сухоруков, которого я знаю?

— Чёрт! Поверить не могу в то, что ты до сих пор не завалил её.

— Иногда ожидание того стоит, — отзывается этот олень. — Так интереснее. Ты никогда не размышлял об этом?

— О чём? О воздержании? — уточняю, хохотнув.

— О том, что можно остановиться на одной и этого будет достаточно.

— Ой не, братан, даже не грузи меня этой высокопарной ерундой. На кой болт мне ради кого-то рвать жилы, если всегда есть желающие раздвинуть ноги. Без лишних соплей и заморочек.

Без сложных схем, уговоров и прочей дичи.

— Боишься «упороться», да? На меня посмотри, ничего смертельного в этом нет. Мне даже пошло на пользу.

— На пользу? — паркуюсь у кофейни.

Решили заехать за выпечкой. Сегодня опять всю ночь предстоит работать над прогой, не поднимая головы.

— А эта твоя Оля вообще в курсе того, что происходит?

— Поясни.

— Она знает о твоих проблемах с предками?

— Мои проблемы — это мои проблемы, Эмиль.

— Ну конечно. Только так-то, она имеет самое прямое к ним отношение.

Теперь-то ясно, почему с Элей так резко порвал.

— Тёрки с родителями начались давно.

— Да-да. Вот как раз-таки с тех пор, как ты получил по башке в сраном Загадаево.

— Эмиль…

— После знакомства с этой девчонкой, всё пошло наперекосяк.

«И не только у него» — язвит внутренний голос.

— А мне кажется, что наоборот. Сам посуди, теперь я независим. Занимаюсь чем хочу.

— Слушай, независимый, твоя мамаша звонила, — глушу мотор.

— Звонила тебе? — напрягается. Улыбка при упоминании матери сама собой исчезает. — С какой целью?

— Выясняла, правда ли, что ты променял мою сестру на доярку. Её цитата, если что, — добавляю, перехватив его возмущённый взгляд.

— Если не хочешь получить по зубам, лучше не цитируй.

— Слухи ползут быстро, сам знаешь. Про вас только ленивый не трындит. Все в наших кругах обсуждают сорванную тобой помолвку.

— Слишком громко звучит.

— Ну, это мы знаем детали, а другие люди нет.

— Да и плевать. Меня не колышет.

— Девки в красках растрезвонили твоей матушке обо всём. Про цветы, плюшевых мишек и про то, что за ручку со своей Олей от метро до универа ходишь.

— Кого это волнует?

— Она лютует.

— Мне всё равно.

— И она уверена в том, что Миронова тебя это… Как его… — вспоминаю слово, щёлкая пальцами в воздухе. — Приворожила.

Вылезаем из тачки.

— Что ещё за чушь собачья?

— Типа приворот.

Он смеётся.

— Теперь она знает про вас с Олей и ей это, мягко выражаясь, не нравится.

— Мало ли, что кому не нравится. Я люблю Олю. Придётся родителям смириться.

— Хера се заявочка… — останавливаюсь у двери и поворачиваюсь, чтобы на него посмотреть. Хочу убедиться, что не послышалось.

— Да, вот такие пироги. Всё немного сложнее, чем ты думал.

— Отстой, — заключаю по итогу нашего содержательного диалога.

— Пошли уже, — подталкивает меня вперёд.

Проходим в зал и я с неудовольствием отмечаю про себя тот факт, что за стойкой сегодня Она.

Это означает избежать словесной перепалки не выйдет. Чересчур долго игнорировали друг друга. Плюс я зол на её очередную выходку.

— Привет, Сень, — здоровается с девчонкой Богданыч, пока я стряхиваю раздражающий снег с волос.

— Привет. О, нет, — она при виде меня меняется в лице. — А я так надеялась, что тебя сожрут мальдивские акулы, — кривится.

— Тебя ещё не выперли отсюда? — против воли, внимательно её разглядываю.

— Или пусть бы ядовитая медуза укусила... — продолжает она рассуждать вслух. — Или болезнь какая-нить неизлечимая атаковала.

— Всё ещё варишь свой стрёмный кофе? — фыркаю.

— Не начинайте, — друг устало возводит глаза к потолку.

— Да брось, Богдан, я вообще не в обиде. Какие гости, такой и кофе! — произносит она ледяным тоном, агрессивно протирая тряпкой стойку. — Ужасный загар, кстати. На его фоне твои зубы смотрятся нелепой сортирной керамикой.

— Завидуй молча. Тебе на такую пасть за всю жизнь не заработать.

— И слава Богу.

Коза.

— Не могу вспомнить… — прищуриваюсь. — До моего отлёта ты выглядела также дерьмово или сейчас стало хуже?

Нарочно по внешности прохожусь в ответ, дабы задеть её по максимуму.

Пусть не думает о себе до хера.

— Получаешь зарплату, могла бы привести себя в порядок. Как никак, с людьми работаешь, — напоминаю ядовито.

— Не всегда с людьми. Иной раз таких упырей обслуживать приходится, — язвительно отзывается девчонка. — А ты чего это не в шубе? Неужто встал на путь истинный?

— Ещё не присмотрел новую, — заявляю угрожающе.

— Печально. Ничему тебя жизнь не учит, Разумовский, — она отходит, чтобы помыть руки. — Если что, будь готов к новому пикету. За мной не заржавеет. И, поверь, на этот раз я соберу куда больше, чем сотку сторонников.

Стискиваю зубы.

Пояснительная. По прилёту в Москву эта ненормальная молниеносно организовала у моего дома демонстрацию. Либо увидела мою свежую фотку, где я в меховом жилете стою возле машины, либо Эльку запалила в новой шубе. Отец подогнал, чтобы она не расстраивалась.

Надо сказать, он очень удивился в то утро, когда обнаружил у себя за забором толпу активистов, выступающих за защиту животных.

— Слушай ты, предводитель зелёных недоделанный, — делаю пару шагов вперёд и опираюсь ладонями о стойку. — Не испытывай моё терпение. Посмеешь выкинуть нечто подобное снова...

— Я предупредила.

— В порошок сотру, — обещаю сердито.

— Что ж. Буду ждать с нетерпением, — отзывается она преспокойно.

— Ты доиграешься, дура. Отвечаю.

— Пока твоя семейка убийц не расстанется со всеми своими шубами, я не угомонюсь. Знай.

Глаза в глаза палим. Не моргая.

— Тебе же хуже.

— Переживу.

— Не факт.

— Ладно, заткнись, — отмахивается от меня как от назойливой мухи. — Говори, Богдан, зачем явились, вы тут не одни, — с умным видом переключается на Сухорукова.

— Да, эмм… Нам нужна выпечка и кофе.

Пока он озвучивает свои пожелания, я продолжаю сверлить её ненавистным взглядом.

Придушил бы, клянусь!

И достанется же кому-то это проклятье с веснушками.

— Как будто для Лёхи, он этот штрудель вишнёвый обожает, — улыбаясь, складывает заказ в бумажные пакеты. — Где он? Пропал совсем.

— Ему не до тебя, — бросаю ехидно, вновь прокручивая в голове злополучный вечер и неприятный разговор у Москва-Сити. Да-да. Тот самый, в ходе которого она озвучила свой выбор в пользу татуированного.

С одной стороны вообще по хер на то, что эта деревенщина меня тогда продинамила, но с другой… Себе-то могу честно признаться — её слова отчего-то задели. Вдарило по самооценке нехило так, ведь никто после поцелуев и встреч со МНОЙ не давал мне отворот поворот.

«Мне нравится Галдин»

«Я окончательно поняла это, когда мы с тобой целовались. Так что всё. Поиграли и хватит. Эксперимент завершён»

Звездец!

«Возвращаем всё назад как было. За счёт в рестике деньги переведу вместе со следующей выплатой за шубу. Угу?»

И ведь перевела реально.

Не баба, а парадокс ходячий.

— Лёха занят новой программой. Нам надо сдать её в кратчайшие сроки, — зачем-то отчитывается перед ней Богдан.

— Ясно. Оплата картой?

— Да.

— Прошло. Сейчас кофе сделаю.

— Где остальные? — исследую глазами кофейню.

Ищу того, кто сделает мне нормальный кофе.

Эта стерва что-то намутила в прошлый раз аккурат перед закрытием. Еле до заправки ближайшей доехал. Думал, прямо по дороге обделаюсь.

Зараза! Зла не хватает!

Ей крупно повезло, что следующим утром мне надо было в аэропорт. Прикатил бы и устроил ей тут!

— Я одна, так что ты в пролёте, — информирует весело, пока я задерживаю взгляд на её губах.

— Плевать. Куплю в другом месте.

Отвожу взгляд и стараюсь отогнать от себя навязчивые мысли.

— Какая жалость… А я уже планировала подсыпать туда крысиный яд, — вещает разочарованно, направляясь к кофемашине.

— Ребят, вы бы уже завязали со своей враждой, — советует Богдан, включая режим кота Леопольда. — Реально, сколько можно? Взрослые люди.

Это я взрослый. Она — нет.

— Боюсь, это невозможно. Меня от неё воротит, — внаглую лгу.

Воротит ведь на самом деле от того, что думаю о ней постоянно.

Не помню в деталях ту ночь, когда был глубоко нетрезв, но одно отпечаталось в голове намертво: она опять меня бортанула.

— Это взаимно, придурок.

— Хватит вам.

Мы бы непременно с ней продолжили нашу увлекательную острую беседу, но…

— День добрый, — с нами здоровается какой-то мужик, внешне напоминающий бомжа. Небритый, неопрятный, с исходящим от него умопомрачительным алкогольным амбрэ.

Бриж, услышав его голос, выпускает из рук стакан с кофе и резко бледнеет.