Глава 41

Есения

— Проснулась? — улыбаясь, заглядывает в палату знакомая соседка-медсестра, на протяжении долгих лет работающая тут, в больнице. — Ну как ты, дорогуша?

— Всё хорошо со мной, тёть Нин, — кое-как поднимаюсь с подушки.

— Да где ж хорошо-то, — качает головой она. — Сотрясение, перелом, переохлаждение. Сесть хочешь? Погоди, девочка, сейчас.

— Да я сама, наверное, справлюсь…

— Ишь ты! Сами с усами, — спешит помочь. Потому что у меня левая рука и правая нога в гипсе. — Вот так, осторожненько.

— Спасибо.

Благодаря нашим совместным усилиям занимаю наконец вертикальное положение.

— Согрелась? Как ледышка была вчера.

Киваю.

— Бедное ты дитё! Сколько пролежала там, в холодном подвале? — качает головой. — А если б не нашли тебя ребята? Кошмар… Спасибо, Господу, — тяжко вздыхает и трижды крестится. — Мы с Семёновной, между прочим, еле разогнали эту твою дружную компанию. Ишь чё придумали? Ночью под дверьми дежурить.

— Вы всё правильно сделали.

— Так а толку? Белобрысый в машине остался дежурить.

Сердце предательски замирает, когда понимаю, что речь о Разумовском.

Именно он привёз и принёс меня сюда.

— Я мусор ходила выкидывать, видела, — понизив голос, поясняет Нина Степановна, — обратно шурую, а он словно чёрт из табакерки передо мной как выскочит! Напугал, паразит!

— Чего же хотел? — стараюсь не подавать вида, что этот вопрос очень меня волнует.

— Ну как чего, Сень? — опускает тряпку в ведро. — За тебя спрашивал. Как ты, что. Проснулась ли…

— Ясно.

— Я велела твоему красавцу-москвичу раньше девяти нос сюда не совать. Уборка, процедуры, обход врача, завтрак. Пусть во то не нарушает нам распорядок. Ишь какой деятельный нарисовался!

— Не мой он красавец, — отзываюсь, заливаясь краской смущения.

— Ну и дурёха, — припечатывает тётя Нина уверенно. — Парниша вон как для тебя расстарался. Всю больницу на уши поставил. Палату тебе лучшую организовал. Все условия предоставил. Врача круглосуточного вне очереди.

— Не нужна мне лучшая палата. Переведите в обычную.

— Та сиди во то, — морщась, отмахивается. — Оно тебе надо? Старых дур слушать? Все только и болтают про то, что случилось. А тебе сейчас покой нужен, чтобы восстановиться. Ты, кстати, имей ввиду, полиция в течение дня заявится в гости.

— Зачем заявится? — уточняю, нахмурившись.

— Расспрашивать, видать, будут. Что, да как. Тебя ж вон всей деревней вчера искали. Напугала ты нас, Есения!

Да и я сама испугалась, честно говоря.

Глаза открыла. Темно вокруг. Ничего не видно. Холод собачий. Голова болит, ногу согнуть не могу. На руку опереться тоже.

Наощупь разве что догадалась, где нахожусь. Банки пустые, сломанная деревянная лестница. Когда-то давно бабушка хранила в этом подвале-погребе свои многочисленные закрутки: помидоры, огурцы, аджику, варенье.

И да. Выбраться оттуда у меня не получилось. Долезть-то я наверх худо бедно долезла, но крышка никак не поддавалась.

Мать, каким-то образом, дотащившая моё бренное тело до подвала, додумалась снаружи на замок меня там закрыть. Этот замок опять же бабуля с кем-то устанавливала. Чтобы соседи-алкоголики и бомжи в сарай за нашими банками не шарились.

— Нет это ж надо было! Своего ребёнка скинуть в погреб! Совсем уж крышей мать твоя дурная поехала! — причитает женщина, пока моет пол.

— Тёть Нин, а что с ней теперь? — интересуюсь осторожно, сминая пальцами край одеяла.

Она молчит в ответ.

— Скажите. Всё равно ведь узнаю…

— Так увезли её в Ипантеевку на скорой. В психиатрическое отделение, вроде как. Она ерунду какую-то про инопланетян несла и на людей с ножом бросалась...

Переварить полученную информацию не успеваю. В палату заходит врач. Пётр Николаевич Власов. Травматолог наш местный. Помню, в школу к нам пару лет назад приходил с лекцией на тему ЗОЖ.

— Доброе утро. Как дела у нас, Есения?

*********

После осмотра и беседы с врачом, сдаю какие-то анализы на кровь, отказываюсь от завтрака и, вооружившись неудобными костылями, посещаю наконец уборную, где через мат-перемат крайне медленно делаю все свои привычные дела.

Едва открываю дверь, чтобы, собравшись с силами, вернуться на свою койку, как в палату с шумом врываются ребята, одетые в бахилы и халаты.

— Подождите, вдруг она отдыхает? — переживательно вещает Оля.

— Надо было постучать, — сокрушается Аська.

— Ненадолго заглянем и уйдём, — отвечает им Богдан.

— А где? — растерянно спрашивает Лёха, глядя на пустую кровать.

В Караганде блин.

— Странно. Медсестра сказала, что она в палате.

— Может случилось что? — тут же беспокоится Миронова.

— Давайте схожу узнаю.

— Да тут я, ничего не случилось, — обозначаю своё местонахождение и они дружно разворачиваются в мою сторону.

— Сенечка!

— Сенька! Стой, давай помогу.

Галдин торопится мне навстречу.

— Да не надо, я сама.

Но спорить бесполезно.

— Держись за меня, — как и тётя Нина, не позволяет справиться самостоятельно. Несёт меня до кровати, предварительно лишив опоры в виде костылей, перекочевавших к Богдану.

— Твою мать!

— Утка, осторожно.

Едва не падаем.

— Лёш, ты хочешь мне ещё что-нибудь сломать?

— Прости, малыш.

— Вот, посмотрите, пожалуйста! Говорю же, молодой человек, всё у нашей Есении замечательно, — с порога доносится до нас голос заведующей.

Не палата, а проходной двор, ей богу!

— То один на руках её таскает, то второй. Красота!

Лёха в этот момент опускает меня на кровать, а я… Вдруг встречаюсь глазами с Разумовским и непроизвольно резко убираю руки от Галдина, которого обнимаю за шею.

— Сенечка, мы тебе кое-что принесли, — тем временем наводит суету Оля. — Богдан, ставь сумку вот сюда. Ась, помоги-ка мне. Давай выложим продукты на тумбочку.

— Ага.

— Жанна Алексеевна, вас там ищут, — зовёт медсестра.

— Иду. Ну я вас оставлю, молодые люди. Долго Есению не мучайте своим присутствием, ей необходим покой, — уходя, напоследок бросает заведующая.

— Ну как ты, заяц? — Лёха присаживается на корточки и берёт мою ладонь в свою.

— Я в порядке.

— Напугала нас.

Напрягаюсь, когда он целует костяшки моих пальцев. Вроде как по-дружески, но…

— Тётя Нина сказала, ты завтракать не стала. Мы котлет вот с Асей вчера пожарили. Может ими перекусишь? Тут ещё бульон куриный, салат московский. Рулетики твои любимые. Что в тарелку положить? — тарахтит Миронова.

— Я пока не хочу, — отзываюсь тихо, замечая, что внимательный и совершенно недобрый взгляд блондина направлен на наши с Галдиным руки.

— Подушку, может, повыше поставить? — участливо спрашивает Лёха.

— Отойди отсюда, — получает от Разумовского по хребту пакетом.

Тот, отогнав Галдина от моей постели, с грохотом ставит на стул вышеупомянутый пакет, а я непроизвольно замираю, поймав носом до боли знакомый мужской аромат, сладким ядом пробирающийся в лёгкие.

— А пить будешь? Там сок есть и компот.

— Оль, пожалуйста, не надо.

— Костыли сюда поставить или поближе? — советуется с друзьями Богдан.

— Ставь так, чтобы она могла дотянуться.

— Сюда?

Вовремя уклоняюсь от падающих на меня костылей.

— Осторожно, Сухоруков! Вы добить её на пару решили?!

— Ребят, прекращайте, — начинаю злиться. Потому что они реально перегибают. — Не надо носиться со мной как с ребёнком. Напрягаете.

— Прости, милая, — виновато извиняется Оля. — Мы просто переволновались за тебя, — подруга присаживается на краешек кровати, когда блондин, надёжно устроивший костыли по левую сторону от меня, отходит к окну.

— Я понимаю, но не нужно так много суеты, ладно?

Она кивает и убирает мне за ухо выбившуюся из косы прядь волос.

— Можно обниму тебя? — спрашивает со слезами на глазах. — Я аккуратно.

— Не плачь, Оль, — поглаживаю её по плечу здоровой рукой, пока остальные, наконец затихнув, молча за нами наблюдают.

— Мне было так страшно за тебя, — шепчет она, всхлипывая.

— Всё нормально. Я перед вами. Живая и почти здоровая.

— Как ты себя чувствуешь? — вмешивается в разговор Ася.

— Сама как думаешь, мышак? — недовольно отзывается вместо меня блондин. — Галдите как стая сорок. Один едва не уронил хребтом на плитку, второй чуть не прибил костылями, третья сидит душит!

Сухоруков и Галдин смеются, а Оля тут же выпускает меня из объятий.

— Всё-всё. Эмиль прав. Нас тут слишком много, а тебе, Сень, нужно отдыхать. Мы на минутку забежали тебя проведать. Уже уходим. Только обязательно покушай. Хорошо? — складывает ладони вместе.

— Да.

— Всё, на выход, ребят, — открывает дверь, выгоняя их из палаты. — Выздоравливай, Сенечка! От Мухоморыча тебе привет!

— Спасибо.

— Мы завтра с Аськой к тебе заглянем.

— Ладно.

Бригада шумных посетителей прощается со мной и толпой высыпает в коридор.

Остаётся только Разумовский, не сдвинувшийся с места. Как стоял у окна, так и стоит.

Пауза тишины затягивается и я, нервно выдохнув, всё-таки решаюсь поднять на него глаза. Потому что правую скулу невыносимо жжёт от его взгляда.

— Какой дьявол понёс тебя в этот бомжатник? — осведомляется зло.

Дёргано пожимаю плечом.

— Не знаю….

— Не знает она! А если бы не твоя дурацкая шапка? Что тогда?

— Я…

— Ты абсолютно безмозглая дура, Бриж! — орёт на всю палату.

— Я в курсе, — отражаю спокойно.

— И ты реально думала, что я не узнаю правду про этого твоего Макара? — неожиданно меняет тему нашего диалога. — Серьёзно? Ничего умнее не придумала? За лоха меня держишь?

— Эмиль, — краснею до корней волос, ведь своим обвинением он застаёт меня врасплох.

— Я чуть не прострелил колени левому чуваку, не имеющего к тебе никакого отношения! — чеканит по слогам

— Что? — не моргая, в ужасе на него таращусь. — Ты совсем ненормальный, что ли?

— Встречный вопрос, — цедит сквозь зубы.

— Разумовский…

— Слить меня собиралась? — прищуривается.

— Мы слишком разные, — отзываюсь тихо, сглотнув шершавый ком, вставший в горле. — Всё это ни к чему. Я не нужна тебе.

— Нужна, не нужна, я как-нибудь сам решу. В Москву вернёмся и ты всегда будешь на связи. Утром, днём, вечером и ночью. Двадцать четыре на семь. Поняла меня?

— Не разговаривай со мной в таком тоне!

— Ещё раз увижу, что Галдин к тебе прикасается, — делает многозначительную паузу, — пеняй на себя!

— Ты что возомнил? — захлебнувшись возмущением, бросаю в ответ сердито.

— Хочешь, чтобы я ему прямо сейчас рассказал всё? В мельчайших деталях и подробностях? Я могу, не сомневайся.

— Убирайся вон, козлина! — здоровой рукой хватаю апельсин с тумбочки, швыряю в него, что есть силы, но он его, к сожалению, ловит.

— Я предупредил тебя, Бриж. Пистолет лежит в бардачке. Помни об этом.

— Пошёл ты, неадекватный придурок!

— Выздоравливай. А то на стрёмную египетскую мумию смахиваешь.

— Проваливай отсюда!

— Не прощаемся. До встречи, «малыш», — нарочно напоследок употребляет сказанное Лёхой обращение и, положив апельсин на тумбу, уходит.