Глава 4

Он говорит об Але. В его голосе я слышу звенящую, черную пустоту, которая бывает в душе после потери чего-то важного в жизни. Я бы подумала, что Аля была невероятно дорога ему, если бы не знала правду.

— Пусти, — роняю я, чувствуя себя неожиданно смертельно усталой. Я думала, что сильно изменилась, но, видимо, это не так. Если я перестала каждое утро плакать в ванной, потому что видела в себе черты Али, то Смоленский умудрился рассмотреть их, и снова всколыхнуть во мне воспоминания.

Рука сжимается в кулак, и я в ярости бью Смоленского в плечо, чтобы он, наконец, прекратил пялиться на меня и портить мое платье. Он не замечает будто бы этого: не отпуская, прислоняется прохладным лбом к моей щеке. Я чувствую на шее его прерывистое дыхание, когда ладонью он как-то исступленно зарывается мне в волосы, сжимая их.

Я ненавижу и его, и себя еще сильнее, потому что допустила такую ситуацию, где Смоленский может прикасаться ко мне так открыто и откровенно.

— Ответь, — слышу я глухое.

— Потому что иди к дьяволу, Смоленский, вот почему, — вырывается у меня, и я дергаю головой, лишь бы он не смел прикасаться ко мне ни миллиметром себя, — решил мною утешиться? Сломал прежнюю игрушку и решил найти похожую? Отпустил меня быстро. Слышал?

Эти слова вылетают у меня неосознанно. Я чувствую, как он усмехается. Когда он выпрямляется, чуть тянет меня за волосы назад, заставляя откинуть голову и посмотреть на него, то и на его губах я вижу намек на усмешку.

Как он вообще смеет обращаться со мной, как с вещью? Я хочу закричать на него, но меня останавливают его глаза.

— У тебя нет линз, — подводит внезапный итог он, — ты соврала мне. Кто ты, Саша? Хочу услышать это от тебя.

— Просто желание клиента — закон, — холодно выдаю я. Он с самого начала что-то понял, но я не собираюсь сообщать ему правду и хочу, чтобы он помучится подольше. Как и я сейчас мучаюсь: кажется, на мне везде останется запах крови и самого Кирилла, и он заставляет меня задыхаться, — если ты сказал, что тебе не нравятся голубой цвет — значит, глаза будут другими.

— Ты уходишь от ответа, Саша. Ты лжешь мне все время, пока находишься со мной. Как и Дарина, которая настойчиво пытается избавиться от обычной эскортницы, как мне донесли. Видимо, по ее инициативе. Я прекрасно читаю ложь, — его тяжелый, но ровный тон и полная разруха вокруг, в которой мы находимся, давят на меня, — кто ты и что ты скрываешь? Я могу узнать это за пару минут, но хочу услышать именно от тебя.

Проницательный ублюдок с неустойчивой психикой.

— Зачем спрашиваешь, если и так догадался, Смоленский? Я сестра твоей бывшей жены, которую ты убил, — я выплевываю я ему в лицо признание, — отпусти немедленно. Ты ведь прекрасно знаешь, что у Али была сестра по имени Саша. Если узнал меня — мог бы легко сопоставить все, и не ломать цирк.

Он резко разжимает руки, отпуская меня. Я падаю, не удержавшись, на попу и отползаю подальше от него, едва не задевая ладонью осколки на полу, а потом быстро встаю на ноги, достав телефон. Пусть только дернется — и я наберу службу спасения. Или начну записывать видео Кате, чтобы она потом отнесла его в полицию, если со мной что-то случится.

Смоленский отводит взгляд и откидывается назад на стенку ванны. Я не ждала от него бурной реакции, но его достаточно спокойное лицо меня озадачивает. Он только едва приподнимает бровь в ответ.

— Я твою сестру не убивал.

— Ты, конечно же, не убивал, — саркастично отвечаю я. Уже поздно строить из себя вежливую девочку-незнайку. Улыбаться и кивать ему, делая вид, что верю на слово, лишь бы не случилось что-то плохое — выше моих сил. — Вряд ли бы ты стал марать руки. Ее сбили на переходе, а твою причастность к этому и доказать невозможно. Машину-то так и не нашли.

— Понятно, почему ты мне с первой секунды напомнила ее. Вы крайне похожи, хотя ты пытаешься это скрыть, — он бросает на меня странный взгляд и я сжимаю в руке телефон до хруста, — Я помню, что у нее была сестра. Но я не знал твою фамилию. Твоя начальница не сообщила ее мне и игнорировала мои сообщения, а когда я пытался узнать хоть что-то о девчонке, которая находится рядом со мной и периодически смотрит на меня со странной ненавистью в глазах — мне донесли совсем другую информацию. Я к смерти твоей сестры, Саша, отношения не имею. Кто тебе вообще сказал такую чушь?

Иногда в жизни происходят вещи, от которых в голове начинают коротить шестеренки. Сейчас был именно такой момент. У меня было отчетливое ощущение, что Смоленский говорит чистую правду — настолько спокойно и уверенно звучал его тон, и это рушило все логические связи из крох информации, которые я выстраивала долгие годы.

Кому понадобилась смерть Али, если не ему? То, что наезд был не случайным — в этом я уверена точно. И я помню, в каком виде она пришла ко мне домой, и как называла его чудовищем.

— Мне сказала это сама Аля, — медленно произношу я, — она боялась, что ты ее убьешь.

Я не говорю всей правды — о том, как в первую очередь Аля боялась что Смоленский убьет ее, если узнает о ребенке. Разговаривая с ним о сестре, я чувствую, словно хожу по очень тонкому канату над пропастью, и любой порыв ветра грозит отправить меня вниз. Но мне проще умолчать о некоторых вещах или соврать, чем Смоленский еще раз потрясет хорошенько своих служебных псов и они раскопают о моей семье нехорошую правду. О Майе, о том, что тот парень, с которым встречалась Аля, вполне знал — ребенок не от него, и, возможно, вскоре об этом узнал и весь городок, где мы жили.

Но, похоже, Смоленскому достаточно и этих слов. Я вижу, как он на секунду прикрывает глаза.

— Понятно. Ты многое не знаешь, Саша. И вряд ли узнаешь, потому что это не только тайны твоей сестры, но и моей семьи, — произносит он, — но ни я, ни они никогда бы не убили Алю. К тому же, конкретно у меня есть отличное алиби.

— Какое же? — вырывается у меня, а Смоленский усмехается криво.

— Это, пожалуй, не твое дело.

— Да? — взвиваюсь тут же я, — считаешь, что смерть сестры — это не мое дело? Ее убийца так и ходит где-то на свободе, Смоленский, а ты говоришь, что это не мое дело. После вашего развода сестра пришла ко мне домой в одной рубашке и избитая. Ты считаешь, что это не мое дело? Я должна верить тебе?

Эти слова вылетают у меня неосознанно. Настолько я сейчас в ярости и в шоке. Смоленский стряхивает с рук кровь и, кажется, вытаскивает из пальцев осколок — он что-то цепляет и выкидывает в ванную, а потом встает и вылезает из нее. И приглаживает темные, мокрые волосы.

Я отвожу взгляд в сторону, несмотря на клокочущую ярость в груди. У этого человека получается выглядеть отлично даже в самой странной и тупой для него ситуации, в мокрой насквозь одежде и разбитыми в кровь руками. Другой бы получил ярлык «истеричка». Этот производит впечатление, словно ничего такого и не произошло. Подумаешь, примерил роль самоубийцы. Интересно, что его сподвигло на такой перфоманс?

— Твоя сестра ненормальная лживая дрянь, — подводит внезапно итог он, и я открываю рот, хватая ошалело воздух от его словечек, — ей самое место было в психбольнице. Хотя, поначалу было все хорошо.

— Ты… ты…

— … И я ее любил, — припечатывает Смоленский, обрывая мою попытку перебить его, — настолько, что после ее измены и смерти сел на антидепрессанты. Можешь попросить выписку у моего психиатра — я вызову его ради тебя. Твою сестру я и пальцем не тронул за время нашего знакомства. Можешь от меня не шарахаться. Это все, Саша.

Я смотрю на него, как на ненормального. Или ненормальная я?

Я не знаю уже, кому верить. Слова Смоленского звучат максимально бредово, настолько, что наступает именно тот момент, когда начинаешь сомневаться и верить в этот внезапный бред. Аля ненормальная? Изменяла? Лгала? Мы точно говорим об одном и том же человеке? О той наивной, милой девочке, мечтающей о богатом принце?

Не знаю даже, что меня больше поражает — эта информация, или признание Смоленского в том, что по этому человеку, которого можно представить каким угодно, но не душевно сломленным, настолько ударила смерть бывшей жены.

Как бы мне не хотелось признавать, я, похоже, начинаю чуть больше понимать загадочную личность этого человека. По крайней мере, теперь его внезапное желание искупаться, разгромив дом, мне кажется цветочками. Могло бы быть что-нибудь и похуже.

* * *

Телефон снова оживает на полу возле моих ног, издав противное дребезжание, и я вздрагиваю от неожиданности. От Смоленского мое нервозное поведение не укрывается: он с легкой усмешкой на губах подходит ко мне и наклоняется, подняв смартфон.

Пусть думает, что хочет. Его насмешки мне побоку. Я несколько лет думала о нем, как об убийце, и мне нужны весомые доказательства, чтобы сейчас поверить ему и перестать опасаться.

Когда он выпрямляется и нажимает на кнопки, приняв вызов и продолжая смотреть на меня, я не знаю, куда деть глаза — и просто пялюсь ему в грудь. Потом на руки, пытаясь оценить, насколько у него съехала крыша. Разодрал он себя хорошо. На коже я замечаю несколько достаточно глубоких порезов, из которых до сих пор выступает кровь.

— Слушаю, — в его голосе сейчас отчетливо звучит усталость. Сквозь помехи я слышу, как говорит что-то явно взрослая женщина. Наверное, его мать, которая пыталась ему дозвониться, пока он плескался в кровавой ванне. С ума сойти можно от одной мысли, что я по-прежнему стою рядом с подобным человеком, а не в ужасе лечу домой, — хорошо, держи меня в курсе. Я не приеду. Дарина останется возле тебя и поддержит. Позаботься о ней. Нет. Разговор окончен.

Он сбрасывает вызов. Я успеваю заметить, что экран его смартфона пересекает большая трещина — видимо, это моя вина. Я ведь уронила его на плитку.

— Ладно, Саша, — слышу я, и поднимаю на Смоленского взгляд, — переоденься и смени обувь. Твои туфли испачканы. Потом мне понадобится твоя помощь, — он переворачивает одну из рук костяшками вверх и рассматривает ее, — мы вернемся обратно к Самвелу на вечеринку, потому что у меня есть разговор к одному человеку. Вряд ли я избегу вопросов, но мне стоит хоть как-то привести себя в порядок.

— Я не планировала оставаться с тобой, Смоленский, — я хмурю брови в ответ на его слова. Спасибо, я не хочу бинтовать его ручки, если он на это намекает, — теперь я могу сказать предельно честно: Катя не предупредила меня о том, с кем мне придется иметь дело. Так бы я отказалась от подработки, услышав твою фамилию. К тому же, я уже давно не занимаюсь эскортом — у меня свой бизнес. Тебе могут подобрать любую замену. Та темненькая девочка на яхте…

Я замолкаю, когда замечаю в его взгляде неприкрытую иронию, и изгибаю в ответ бровь — что?

— У меня аллергия на подобного рода потаскушек, — коротко произносит Смоленский, — это плохая замена.

— Сестра твоей бывшей жены, которую ты назвал сумасшедшей — тоже. Пожалей свою невесту. Она нервничает, потому что знает, кто я.

— По поводу Дарины можешь не переживать.

Да? Я чувствую, как у меня дергается уголок губ. Я-то не обязана переживать за беременную девчонку, а вот Смоленскому, который является ее мужем, стоило бы. Для нормального человека он крайне наплевательски относится к здоровью будущего наследника или наследницы. Нервы матери плохо сказываются на развитии ребенка.

Черт. У меня до сих пор сжимается в страхе сердце, когда я думаю о том, что он мог случайно узнать про Майю. Я сильно надеюсь, что его уже не интересует судьба бывшей жены, и после нашего разговора он больше не станет дергать прошлое за ниточки. Какой ему интерес в этом?… Об Але, если он не врет, у него остались только самые плохие воспоминания — измена, развод… я встряхиваю волосами, отгоняя навязчивые мысли. Я не хотела с ним оставаться. Но, если в перспективе я смогу узнать чуть больше о том, что случилось тогда и не мучаться вопросами, которые гоняла в голове долгие годы перед сном…

Мало ли, кто проболтается случайно. Обозленная Дарина, например. Знакомые Смоленского. Он сам… у меня будет целая неделя. К тому же, если вдруг у него появятся вопросы касательно судьбы Али после развода — я смогу ему соврать, и уберечь Майю от его внимания, потому что буду рядом.

Нет. Нет. Саша, нет. Что, если он лжет мне и опасен? Сложно доверять человеку, у которого так срывает крышу, а он еще смеет что-то говорить о чьем-то сумасшествии. Особенно, после той сцены, когда он спрашивал меня, почему мы так с Алей похожи, не желая отпускать и слишком откровенно прикасаясь для без пяти минут женатого человека. Мы знакомы всего день. А впереди целая неделя — кто знает, что может за это время случиться?

— Смоленский… — начинаю я, а он перебивает меня.

— Кирилл.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не поморщиться в ответ. Хотелось бы оставить между нами некую дистанцию. Чем дальше — тем лучше.

— У тебя есть возможность нанять любую девушку, — продолжаю я, опустив обращение, — я — почти копия твоей бывшей жены. Мы близняшки. Какой тебе интерес держать даже один день рядом с собой кого-то, настолько напоминающего женщину, которая причинила тебе столько неприятностей?

Он чуть наклоняется ко мне, чтобы заглянуть в лицо — с его ростом и на таком близком расстоянии он вынужден был смотреть мне в макушку, и я отшатываюсь.

Пошел-ка ты подальше, Смоленский.

— Ты мне подходишь. Твое присутствие не раздражает. И да, главная причина моего желания оставить именно тебя — в том, что ты похожа на мою бывшую жену. — произносит он, и я, не сдержавшись, все же морщу нос. Ну обалдеть теперь. Я знаю, что у богатых свои понятия о морали, но не могу смириться с тем, что этот хочет поностальгировать о прошлой женщине, будучи в новых отношениях. Мазохист и говнюк.

— Жаль. Я не уверена, что буду в безопасности рядом с тобой, — я обвожу рукой ванную, осколки на полу и капли крови, как бы показывая, о чем говорю, — Я откажусь, извини. Можешь пытаться задержать меня, но учти, что я найду способ смыться, даже если у Кати будут проблемы. Я не нуждаюсь в деньгах.

— Я тебе заплачу хорошо, Саша.

— Я же говорю — не нуждаюсь. Хочу уйти домой живой и невредимой, но не уверена, что получится.

— То, что тут произошло, тебя никак не затронет, — резко отвечает Смоленский, заставив меня напрячься, — ты ведь в курсе, что бывает, когда теряешь близких людей, да, Саша? Какой была твоя реакция? Сегодня я узнал, что моего отца пытались убить, и я знаю человека, который это сделал. Оставаться спокойным было сложно.

Он отходит от меня, оставив пялиться на разгром на полу.

— У тебя есть десять минут, чтобы все обдумать, — произносит он напоследок, — можешь смыться, но учти: если я что-то хочу — я это получаю. Ты и твоя подруга, или кто она тебе там?… Пожалеете об этом решении.

Он уходит, не закрыв за собой дверь. Я в ярости пинаю осколки на полу, а потом с тихим шипением давлю самый большой из них, наслаждаясь хрустом и выплескивая злость.

Когда Аля умерла, я плакала и колотила подушку, а не громила дом!

Все-таки, ты ублюдок, Кирилл. Избалованный и деспотичный.

Чувствую, что я еще не раз прокляну эту неделю, если сегодняшний день я могу назвать максимально гребучим деньком.

* * *

«Я в командировке задержусь на неделю. Присылай мне фотки Майи, пожалуйста» — пишу я матери и тут же отключаю уведомления мессенджера от греха подальше, чтобы не всплывали на главном экране. Потом падаю спиной на кровать, раскинув руки, как морская звезда и позволяю себе пару минут расслабиться.

Что ж… Катю я предупредила о том, что она может не дергаться. На все ее ошалелые вопросы с кучей восклицательных знаков ответила без подробностей — да, буду неделю скакать вокруг Смоленского, изображая из себя просто душечку, умничку и лапочку, да, попала, потом расскажу все.

Голосовые ее я проигнорировала, потому что сил не было слушать охи и вздохи. Мне и так дерьмово. От перспективы неделю отираться со Смоленским и от того, что он сказал про Алю. Я еще не уложила все в голове. Как человек в прошлом истеричный и заводящийся с полпинка, я предпочитаю откладывать все плохие мысли на «потом», когда остыну и смогу их разложить по полочкам.

Честно говоря, я думала, что больше никогда не столкнусь с ситуацией, где мне придется опять пресмыкаться перед мужчиной, тем более подобного рода мужчиной — не для этого я свой бизнес открывала и не спала ночами. Но жизнь решила меня немного спустить с небес на землю.

— Соберись, тряпка, — говорю я в потолок, — всего неделя. Потом снова сходишь к своему психотерапевту.

Она уже, наверное, по мне соскучилась. Даже если не по мне, то по той сумме, которую я оставляла за каждый сеанс.

Я поднимаюсь с кровати, переодеваюсь в брюки и топ с открытыми плечами, а потом выхожу из комнаты.

Смоленского я нахожу внизу. Разложив на столике бутылочки, он обрабатывает раны с совершенно непроницаемым лицом. Меня подмывает испортить ему настроение и спросить — не сидит ли он до сих пор на антидепрессантах или каких-нибудь нейролептиках, потому что мне подобное каменное хлебало получается сделать только когда я сплю.

— Хорошо, я продолжу работать, — сообщаю я ему, спустившись вниз, — выбора мне ты не оставил.

— Выбор у тебя был, Саша, — из-за того, что тон Смоленского звучит слишком спокойно, когда он выдает эту ложь, я начинаю снова заводиться. Мой маленький истеричный вулканчик внутри делает громкое «пуффф».

— Да ладно? — я изгибаю бровь, — выбор между «я устрою вам проблемы» и «ты останешься со мной»?

Он поднимает на меня взгляд. Говорят ведь, что глаза — зеркало души, так вот у этого человека, похоже, внутри таится слишком много демонов, судя по тому, что мне каждый раз хочется отвернуться.

— А тебя легко можно заставить что-то сделать, — констатирует он, — я это учту.

— Не стоит учитывать. Меня на самом деле сложно что-то заставить сделать, — выдаю я в тон ему. Похоже, в эти мгновения я физически ощущаю между нами ледяную стену холода, которая появляется, пока мы сверлим друг друга взглядами. Потом Смоленский кидает ватный диск на столик и кивает на него же.

— Займись этим.

«Проглотила?» — светится в его глазах, когда мне приходится подвинуть кресло чуть ближе к столику и присесть, взяв чистый ватный диск и что-то похожее на перекись. Да, сложно показывать характер перед людьми, которые могут хоть весь мир купить с потрохами. Не говоря уж о тебе. Это приводит к запредельной избалованности и чувству вседозволенности, которому вряд ли возможно противостоять.

Я выливаю на ватный диск жидкость — побольше, чтобы он промок насквозь. Надеюсь, я сожгу Смоленскому кожу и ему будет очень, очень больно.

Он протягивает мне руку, на которой закатан рукав рубашки до локтя, и я не выдерживаю — закатив глаза, хватаю его за разбитые пальцы, потому что он будто демонстративно подает мне руку, как король подданому для поцелуя. Козлина.

Пальцы у него правда красивые, как у аристократа. Этого не отнять. Нет грубых мозолей, или шелушений на коже, и ногти он явно не ровнял топором, как большинство мужчин. Белоручка гребаная. Мне очень хочется, чтобы меня побесили его руки, но я эстет и думаю о том, что их хоть сейчас на обложку журнала снимай в рекламе часов или колец.

— Полегче ты, — комментирует он, когда я шлепаю от души мокрую ватку прямо на раны, — если ты работала в эскорте с таким недовольным лицом, я начинаю понимать, почему долго не продержалась.

— Я ушла, потому что накопила денег и открыла свой бизнес, — проглатываю я его идиотский комментарий, стараясь побыть, пока могу, профессионалом. — Между прочим, с тех пор у меня остались хорошие знакомые, которые мне помогли с этим. Так что вряд ли ко мне можно применить слово «не продержалась».

Я переворачиваю его ладонь и смотрю на палец, куда обычно надевают обручалку. Я была права. Его прекрасные руки портит только одно — белый шрам, который был бы, может, незаметен, не будь кожа Смоленского смуглой. «Альмина» — легко угадываю я надпись. Когда-то он набил имя моей сестры, а потом его свел.

* * *

Несколько лет назад

— Боже, еле нашла часик, чтобы вырваться, — сообщает мне Аля, кидая сумочку на кресло ресторана, в котором мы договорились встретиться. Я смотрю внимательно на двух мордоворотов, которые садятся за соседний столик, и сестра ловит мой взгляд, улыбнувшись, — ой, на них можешь не обращать внимание. Они теперь всегда со мной.

— Ладно. Как ты? — интересуюсь я. Аля выглядит непривычно. Вещи на ней определенно брендовые, которые даже я позволить себе не могу, потому что жаба задушит, несмотря на то, что я должна всегда выглядеть очень хорошо.

— Нормально. Волнуюсь дико — завтра будет свадьба, поэтому не говори ничего про мой помятый видок, — сестра открывает меню, — хочу что-нибудь простенькое съесть… надо было нам в обычной кафешке встретиться. Пиццу хочу. Даже немного скучаю по маминой пюрешке с котлетами и по горячим бутербродам с утра.

— Если бы ты нашла время и заехала к маме — она бы тебе этой пюрешки кастрюлю наготовила бы. Погоди, завтра вы расписываетесь? — я смотрю на нее, чувствуя, как что-то неприятно колет в груди, — уже? Ты ничего не говорила.

— Я тебе говорила полтора месяца назад, Саш, ты чего?

— А, ну… — я пожимаю плечом, и задаю, все-таки, напрямую не совсем приятный вопрос, — упоминала, было дело. Без приглашения. Получается, мы с матерью не увидим твою свадьбу?

Сестра опускает ресницы вниз. В принципе, я уже знаю ответ.

— Прости. Мы улетаем на закрытый остров… там будет сложная галиматья с частным транспортом и самолетами, чтобы туда добраться. А мама, если ты помнишь, у нас аэрофоб.

«Но ведь роспись-то все равно должна пройти в России» — думаю я, глядя, как щеки сестры чуть розовеют. Я знала, что так и будет. Было глупо надеяться, что эта семейка потерпит на свадьбе своего сына каких-то простолюдинок.

— Мама просто никогда не летала на самолете, и даже не знает, каково это, — сухо замечаю я. Портить настроение Але не хочется, но меня подмывает снять с нее розовые очки, — Аль, если ты просто покрываешь своего будущего мужа и его семью — не делай этого. Скажи честно, что он против нашего присутствия на свадьбе. И поверь, когда мужчина вынуждает тебя порвать отношения с подругами и родственниками — это серьезный звоночек, который должен заставить тебя к нему присмотреться внимательнее.

— Прекрати, — Аля стреляет в меня взглядом поверх меню, — никто не против вашего присутствия. Я просто действительно переживаю о маме. Ей много лет и ей очень тяжко дастся перелет.

Бесполезно ее убеждать. Я молчу, даже не упоминая о том, что не только мама, но и я хотела увидеть ее в белом платье. А я уже налетала кучу километров на самолетах — меня сложно назвать аэрофобом. Аля говорит неправду — это заметно по ее нервным движениям.

— Ну вот, из-за тебя аппетит пропал, — продолжает Аля, захлопывая меню и отдавая его официанту, — принесите мне апельсиновый сок и греческий салат.

Я смотрю на ее руку, которой она протягивает книжечку в кожаной обложке. На безымянном пальце сверкает достаточно широкое кольцо с драгоценными камнями. Деньги Смоленский на Алю не жалеет, однако, для такого богатого человека главный показатель любви — не потраченные на девушку средства.

— Это что? — киваю я, когда Аля поднимает ладошку и заправляет пряди длинных волос за ухо. Она растерянно ловит мой взгляд и смотрит себе на ключицу, — синяк?

— Саша, — сестра начинает смеяться, — купи очки. Это тату.

— Боже мой, — бормочу я, когда она наклоняется ближе, чтобы я рассмотрела инициалы ее жениха, которая она выбила на себе. — как эта аристократичная семейка отнеслась к такой вульгарности? Прости, я шучу, конечно. Выглядит интересно.

— Прекрати, никак. Им все равно.

— А у Смоленского такая же?

— Ага. У нас парная татуировка. Ты не веришь, что он меня любит? Вечно ты к нему и к его семье прикапываешься.

— Верю, — я решаю замять эту тему, хотя, Смоленский и татуировки мне кажется чем-то несовместимым. Скорее сумасбродная Аля решила просто увековечить имя избранника на себе и порадовать его этим, — давай о другом, ладно. Прости, у тебя свадьба, а я тебе порчу настроение, но, Аль, я просто немного переживаю. Как хотите отпраздновать роспись?

— Почему мы все время говорим обо мне? — мне почему-то кажется, что Аля спрашивает это с каким-то вызовом. Словно дает мне резкий отпор, — давай о тебе, Саш. Как твоя работа?

— Да нормально, — я пожимаю плечами, — я на днях договорилась с одной знакомой, Ликой, что она сдаст мне недорого помещение под…

— Познакомилась, может, с кем-нибудь? — перебивает меня Аля, не дослушав, и я хмурюсь, — у тебя появился мужчина?

— Нет, — я усмехаюсь, — не появился.

— Почему же? Как у такой гуру отношений и знатока людских душ нет мужчины? — снова перебивает меня сестра, — ты даешь советы другим, а сама кукуешь в одиночестве. Как у тебя язык поднимается вообще?

— Аля…

— Или ты мне завидуешь?

— Аля!

— А? — она вздергивает бровь, — у меня такое чувство, будто ты считаешь, что такая, как я, недостойна любви и внимания богатого парня, раз тебе так не подфартило.

Я встаю из-за стола.

— Все, хватит, — резко произношу я. Меня начинает душить обида. Наезд сестры — как удар в самое сердце. Мы всегда хорошо общались и обсуждали наши отношения, и теперь я не понимаю, почему она так себя ведет. — Знаешь, мне больно слышать твои слова, Аль. Я нисколечко тебе не завидую. Но ты не рассказываешь ни мне, ни матери о своих отношениях. Ты игнорируешь мои сообщения неделями. Не хочешь приглашать на свадьбу ни меня, ни мать, и после этого мы должны думать, что у тебя все хорошо и не задавать никаких вопросов? Ты даже не сообщила дату свадьбы! Чо я должна подумать?

— Просто ты была права, Саш, — произносит внезапно Аля, глядя на меня холодными, голубыми глазами, — будет не очень удобно, если вдруг на свадьбе кто-то из гостей шепнет Смоленскому, что выгуливал тебя за деньги. Или, что еще хуже — нашей матери. Она ведь не в курсе, чем ты на жизнь зарабатываешь. И ей не объяснишь, что ты продаешь свою мордашку и компанию, а не тело. Ее инфаркт хватит. Даже мне иногда кажется, что ты умалчиваешь о многом.

— Ясно, — подвожу я итог, хотя эти слова даются мне невероятно сложно. Я достаю кошелек из сумочки, стараясь проморгаться, чтобы не покатились слезы, и кидаю на стол пару купюр, — это за мой заказ. Пригласи хотя бы маму на вашу роспись. Я в ближайшие месяцы все равно буду сильно занята работой, так что не беспокойся — твою репутацию я не опорочу.

— Извини. Просто действительно…

— Я не обижаюсь, Аль. Надеюсь, ты правда будешь счастлива. Серьезно, — я смотрю на нее, — если тебе вдруг понадобится помощь, позвони. Поверь, ты мне дороже, чем какая-то глупая ссора из-за предрассудков.

Я разворачиваюсь и ухожу из ресторана, чувствуя, что вот-вот не выдержу.

Только сев в свою машину на парковке и заблокировав все двери, я долго плачу, уткнувшись лбом в руль.

* * *

— Если хочешь сломать мне пальцы, то ты почти на верном пути, Саша, — выдирает меня из воспоминаний голос Смоленского и я вздрагиваю, осознав, что действительно сжимаю его пальцы со свей силы.

Я отпускаю его руку, хотя больше всего мне хочется ее оттолкнуть. После воспоминаний о сестре, после того, как я снова почувствовала ту черную, жгучую боль после нашей ссоры, из-за которой мы потом перестали общаться почти на целый год. Я была не права — Смоленский, все-таки, и вправду набил ее имя на себе. Только теперь он говорит о бывшей любви страшные вещи и свел их парную татуировку, а Аля лежит в земле.

Я не верю в то, что она ему изменила. Она ведь даже перестала общаться со мной, лишь бы не очернить семью Смоленского. Она стыдилась того, чем я занимаюсь. Если после смерти что-то есть, то она сейчас меня ненавидит, глядя, как Смоленский платит мне деньги за то, чтобы я его сопровождала.

Она стыдилась меня, а он сам не впервые нанимает девушек. Не удивлюсь, если он делал это и во время их брака. Он попал в черный список одного крупного агентства, когда на отдыхе с ним и его друзьями пропали две девушки, и я помню, какую ярость у меня это вызвало — это случилось спустя месяцев семь после развода Смоленского с Алей. Пока она ходила беременная его ребенком, он кутил с женщинами.

— Задумалась, — отвечаю я ровно, — тебе стоит обратиться к хирургу, который посмотрит глубокие порезы. Я не уверена, что там не остались осколки.

«Хотя, какая мне разница» — мелькает мысль, — «даже если ты получишь заражение крови».

— Спасибо за совет, — Смоленский опускает рукава рубашки поверх забинтованных рук, — воспользуюсь им обязательно.

Звучало это несколько саркастично.

Когда он поднимается, я тут же отворачиваюсь. Потому что он все это время сидел в расстегнутой рубашке и сейчас я лицезрела то, на что не имела права смотреть — его достаточно рельефный пресс и четкие косые мышцы живота. Правда, даже того, что я успела увидеть, достаточно, чтобы оправдать легкий эксгибиционизм Смоленского — это тело стоит показывать, а не прятать.