Глава 11

Едва я ступила на первую ступеньку, мысли обрушились лавиной. Рваные, липкие, непрошенные, впившиеся под кожу, как заноза, которую не вытащить.

Что бы он сделал, не спустись я?

Вопрос застрял где-то в горле, комом, который не проглотить и не выкашлять. Стащил бы за руку? За шкирку? Водрузил за стол, как нашкодившего ребёнка, чтобы сидела смирно и не рыпалась? Или… наказал бы? Как? Отшлёпает? Прямо здесь, на лестнице? При всей охране, вкупе с горничной и экономкой? Или лишил бы ужина? Это меньшее из зол, на которое он способен.

Но Аргунов говорил, что насиловать не собирается. Сказал спокойно, буднично, словно обсуждал погоду. Но ведь может? У него власть. У меня только слова. А слова против силы, что щепки против цунами. И кто мне даст гарантию, что он не передумает?

Никто.

Следующая мысль прилетела раньше, чем я успела выдохнуть.

Эскортница — это только сопровождение или со всеми вытекающими?

Я никогда не задумывалась об этом раньше. Слышала, конечно. Краем уха, обрывками сплетен из салона Ольги, из новостей, из разговоров, которые пролетали мимо. Но не вникала. Не хотела. Считала, что меня это никогда не коснётся. А теперь судьба, та ещё шутница, издевательски тыкает носом: вот тебе, Мирослава, изучай матчасть на собственной шкуре.

Секс там за отдельную плату? По желанию клиента? По желанию девушки? Или… не спрашивают?

Боже.

Кто бы мог подумать, что меня когда-нибудь коснутся эти вопросы. Напрямую. Я —историк с красным дипломом, вынуждена сейчас думать о том, входит ли секс в джентльменский набор эскортницы. И сколько раз мне придётся об этом думать впереди.

Фамилия заиграла новыми красками. Тёмными. Глубокими, как тот самый омут, в который я смотрела, когда он стоял у окна в моей квартире. Чёрная — не только по паспорту. Чёрная — по роли, которую мне навязали, даже не спросив согласия. А душа — светлая. Или уже нет? Я сама не знала. Не хотела знать. Потому что если я сейчас начну копаться в себе, разревусь.

И вдруг, совершенно неожиданно, как удар под дых, пришло другое: облегчение. Тошнотворное, стыдное, но такое острое, что я на секунду остановилась на ступеньке, вцепившись в перила.

У меня нет детей.

Впервые в жизни я обрадовалась, что мы с Артёмом так и не стали родителями. Что бог не дал, или судьба не распорядилась, или моя вечная занятость работой и рефератами, которые я писала ночами, сыграли свою роль. Не важно. Что бы я делала сейчас? Как бы объяснила ребёнку, почему его отец — предатель, продавший жену в залог? Как бы смотрела в глаза сыну или дочери, зная, что меня… используют?

Нет. Не надо об этом. Не сейчас.

Я сделала глубокий вдох, настолько глубокий, что заболело в груди, и ступила на последнюю ступеньку.

Он уже стоял у подножия лестницы.

Ждал. Я опоздала. На пару минут. Но для него и пара минут — это уже неповиновение, мелкое, незначительное, но достаточное, чтобы запомнить. Я прочитала это в его тёмных, немигающих глазах, изучающих меня с ног до головы, сантиметр за сантиметром, от подобранных в высокий хвост волос до босых ступней.

Туфли. Я забыла туфли.

Чёрт. Мысль мелькнула и погасла. Слишком поздно, возвращаться некогда, да и не надену я их уже. Босиком, так босиком. Во всяком случае, в синем платье и с красной помадой босые ноги смотрятся… вызывающе. Или эпатажно. Или просто глупо.

Ему, кажется, было всё равно. Он смотрел на платье. Я знала. Оценивал. Смаковал. Явно предвкушал этот момент, когда проверял готовность гардеробной. Интересно, он сам выбирал его? Или отдал приказ, и кто-то побежал выполнять, перебирая вешалки с вещами моего размера?

Мальчик, играющий в куклы, мелькнуло в голове. Только вот мальчик давно уже мужчина. Властный. Доминант. Привыкший, чтобы его приказы выполнялись без возражений. А я — живая кукла с настоящими чувствами и эмоциями. И ему это нравится. Живая кукла интереснее мёртвой. С нею можно спорить. Её можно ломать. А потом наблюдать, как она склеивает себя по кусочкам.

Он подал руку.

Я интуитивно вложила свои пальцы в его раскрытую ладонь. Тёплую. Шершавую. Мужскую. Он мягко сжал, поднёс к губам и поцеловал. Дольше, чем требовал этикет. Его губы оказались горячими. Дыхание жарким, почти обжигающим. Кожа на тыльной стороне ладони вспыхнула, и я едва удержалась, чтобы не отдёрнуть руку.

— Ты очень красивая, Мирослава.

Это не был комплимент в привычном смысле, не попытка сделать приятное, не ухаживание, даже не лесть. Это была констатация факта. Скупая, точная, как строчка в протоколе. И он не врал. Я и сама знала, что красива. За годы брака не «обабилась», как говорят в народе. Фигура осталась почти девичьей. Может быть, потому что детей не случилось? Господи, я снова об этом. Но сейчас, впервые за долгое время, я была рада их отсутствию. И не могла понять: это облегчение от того, что ребёнок не видит моего позора? Или просто очередная попытка оправдать свою бесплодность удобными обстоятельствами?

Я выдернула руку.

— Да, красивая. Всё соответствует вашим условиям, Даниил Романович. Кроме одного: молчать я не буду.

Он усмехнулся. Коротко, одними уголками губ: той самой усмешкой, от которой у нормальных людей кровь стынет в жилах. Но я уже привыкла. Или делала вид, что привыкла.

Аргунов повёл меня к столу.

Сервировка оказалась безупречной. Белая накрахмаленная скатерть, без единой складки. Хрусталь тяжёлый, дорогой, с гранями, которые ловили свет свечей. Белые свечи в высоких канделябрах. Два прибора. Напротив друг друга. Слишком близко для врагов. Слишком интимно для тюремщика и заложницы. Я почувствовала себя бабочкой, которую посадили на булавку и теперь рассматривают под лупой.

— Что ты знаешь об эскортницах, Мирослава? — спросил он, пододвигая мне бокал с вином.

Я не взяла.

— Сопровождение. Красивая девочка на руку богатому дядьке. Иногда, умный собеседник. Иногда, живой аксессуар.

— Не всегда, — он покачал головой, откинувшись на спинку стула. — Чаще — больше. То, что будет между нами, зависит от тебя. Но не совсем.

— То есть вы оставляете себе право передумать?

— Я оставляю себе право на всё, Мирослава.

— А я — право не молчать, — парировала я, сцепив пальцы под столом, чтобы он не видел, как они дрожат. — И право отказаться.

Он усмехнулся.

— Ты думаешь, у тебя есть право отказаться?

— А вы думаете, что нет?

— Посмотрим.

Он вдруг отодвинул тарелки. Спокойным, почти ленивым жестом сдвинул их к центру стола, освобождая пространство. Я не поняла зачем. И не спросила.

— Ты не игрушка, Мирослава, — сказал он. — Игрушки надоедают. А ты… вызов.

— А вы для меня — тюремщик, — ответила я. — И ничего больше.

— Пока.

Он смотрел на меня в упор немигающим, тяжёлым взглядом, от которого хотелось отвести глаза. Но я не отвела. Я была Чёрной. Мирославой Чёрной, которая не умела молчать и не собиралась сдаваться.

— Вы просто хотите меня трахнуть, — выплюнула я.

Голос дрожал от злости или от страха, я уже не различала.

— Как и все остальные. Только маскируете под заботу. Под «защиту». Под «ты не игрушка». Но суть одна. Вы купили меня. И теперь хотите пользоваться.

Тишина.

Он встал.

Я не пошевелилась. Не отодвинулась. Гордость не позволила. Или страх, сковавший тело.

Аргунов обошёл стол. Встал за моей спиной. Положил руки на плечи. Пальцы оказались горячими, почти обжигающими, даже через ткань платья я чувствовала их жар.

— Ты хочешь знать, чего я хочу на самом деле?

Я промолчала.

Он наклонился. Губы коснулись шеи там, где бился пульс, где каждая секунда выдавала меня с головой. Я замерла, превратившись в камень. В статую. В ту самую куклу.

Поцелуй влажный, медленный, собственнический. Он спустился ниже, к плечу, к ложбинке на груди, оставляя за собой дорожку из мурашек.

Руки скользнули по талии. Он легко приподнял меня, будто я ничего не весила, и усадил на край стола. Свечи качнулись, хрусталь звякнул, и я на секунду испугалась, что бокалы упадут и разобьются. Глупо. Безумно. Среди всего этого кошмара думать о бокалах.

Я попыталась оттолкнуть его. Упёрлась ладонями в грудь, но он даже не шелохнулся. Перехватил мои запястья, прижал к столешнице по обе стороны от бёдер.

— Отпусти.

— Нет.

Его рука скользнула по бедру, задирая подол. Я хотела закричать, позвать на помощь, но звук застрял в горле, превратившись в беззвучный хрип.

Потому что тело…